8 февраля 1936 г. газета «Правда» вышла с редакционной статьей «Советс­кие казаки», в которой утверждалось, что «основная и подавляющая масса казачества сжилась и сроднилась с колхозным строем, сжилась и сроднилась с советской властью, покончив с проклятым прошлым, когда казачьи райо­ны, особенно Дон и Кубань, были оплотом контрреволюции и гнездом анти­советского саботажа. Казачество стало советским не только по государствен­ной принадлежности, но и по духу, по устремлениям, по преданности совет­ской власти и колхозному строительству» '. Эта статья, вкупе с прошедшим 13—16 февраля съездом передовиков животноводства, где выступали пред­ставители донских и терских казачьих колхозов, ознаменовала начало кампа­нии под лозунгом «за советское казачество».

 

Между тем изучение кампании «за советское казачество» представляется перспективным не только с точки зрения истории казачьих общностей: ана­лиз государственной политики по отношению к казачеству во второй поло­вине 1930-х годов позволяет лучше понять процесс формировании социаль­ной базы сталинского режима.

Уже обстоятельства развертывания кампании «за советское казачество» вызывают вопросы. Упомянутая статья «Правды» ознаменовала начало кам­пании. Но ее подготовка отразила некую неуверенность, рассеянность внимания исполнителей, что затрудняет датировку начала подготовительной ра­боты и может рассматриваться как свидетельство колебаний советского ру­ководства относительно того, стоит или нет менять политику по отношению к казачеству.

Первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) Евдокимов в октябре 1935 г. произнес речь на встрече с колхозниками и представителями руководства Суворовского района. Он затронул ряд хозяйственных вопросов колхозной жизни, но уделил внимание и казакам. «По-моему, у нас и казаче­ства нет», — заявил он. Оно «распалось на две части»: одна эмигрировала, другая «пошла за нами, стала полноправными гражданами нашей страны, по-моему, у нас теперь есть колхозники, а не казаки, верно или нет?.. Мы все строители новой жизни», так что делить население края «на казаков и мужиков особенно строго не приходится»⁴.

По существу, эти слова, полностью укладывавшиеся в русло предше­ствующей политики большевиков по отношению к казачеству, содержат констатацию устранения сословного статуса казаков в период коллективиза­ции. Поскольку же через три месяца после этого выступления началась кам­пания «за советское казачество», высказывание Евдокимова может свиде­тельствовать либо о том, что секретарь крайкома не был осведомлен об изме­нении политики в «казачьем вопросе» (что представляется маловероятным), либо о том, что он еще не получил соответствующих указаний из Москвы.

Правда, в той же речи Евдокимов поспешил оговориться: растворение казаков в составе колхозников «отнюдь не значит, что не нужна та лихость, та смелость, то владение конем», какими отличаются казаки. «Нам это очень нужно»⁵. Но эти слова плохо соотносились с заявлением о том, что «у нас казачества нет», и придавали речи некую сумбурность, как если бы он сам не знал, какой позиции следует придерживаться. Эта оговорка едва ли свиде­тельствовала о переходе к новой политике в отношении казачества.

Более определенно высказывался первый секретарь Азово-Черноморс-кого крайкома Шеболдаев. В конце 1935 г. в газетах и отдельной брошюрой была напечатана его статья «Казачество в колхозах», где освещались успехи «колхозного строительства» в казачьих станицах Дона и Кубани. Шеболдаев не прошел мимо фактов сопротивления казаков политике коллективизации, утверждая, в частности, что «кулацкий саботаж хлебозаготовок» 1932 г. про­явился с особой силой в казачьих станицах Кубани⁷. Однако, отдав должное обличению «кулаков», Шеболдаев наибольшее внимание уделил организаци­онно-хозяйственным достижениям казачьих колхозов и казаков-колхозни­ков Дона и Кубани, отметил рост просоветских настроений.

Подбор материала, выводы и общий позитивный тон выступления Ше-болдаева позволяют расценить его как одно из первых подготовительных мероприятий кампании (5 декабря 1935 г. эта работа была помещена в «Прав­де»). Шеболдаев расценивал «огульное недоверие к казакам» как «старые представления», которые «живучи» и связаны «с воспоминаниями о про­шлой борьбе, с непониманием того пути, который проделало казачество за годы революции и коллективизации»⁸.

После этого выступления Шеболдаева в «Правде» наступило молчание, сохранявшееся практически до февральского съезда передовиков животно­водства и появления редакционной статьи «Советские казаки».

Заслуживают внимания данные анкетирования участников конного про­бега вокруг Кавказского хребта, проведенного в декабре 1935 — феврале 1936 года⁹. Большинство участников пробега составляли колхозники Северо-Кав­казского края из национальных районов, а также русских и казачьих сел и станиц. В анкетах указана национальность конников-горцев: среди них были осетины, карачаевцы, аварцы, даргинцы, балкарцы. Остальные участники пробега были записаны как «русские» или (реже) «украинцы». Но среди них находились и терские казаки как субэтническая группа русского народа. В анкете участника пробега Г. И. Пышко, табунщика колхоза «Ударник» Суво­ровского района, в графе национальность написано «русский», но в личном деле указано, что он родился в 1901 г. в «семье крестьянина-казака» «'. При этом уже в начале марта 1936 г., когда те же кавалеристы и ряд новых конни­ков отправились в скоростной пробег по маршруту Пятигорск — Ростов-на-Дону „, в прессе появились упоминания о терских казаках. Так же назвал их Евдокимов в выступлении на торжественном пленуме Ростовского горсовета 15 марта 1936 г.: „конная бригада терских казаков и колхозников-горцев“¹².

Метаморфозы с определением субэтнической принадлежности участни­ков конного пробега вокруг Кавказского хребта свидетельствуют о перестра­ховке организаторов подготовки кампании „за советское казачество“. Пробег мог быть использован как доказательство достижений колхозного казачества и дружбы казаков и горцев Кавказа, основанной на идеалах социализма. Но в таком виде подавался лишь пробег Пятигорск — Ростов-на-Дону, совер­шенный уже в ходе кампании „за советское казачество“. О некоей „внезап­ности“ кампании также свидетельствует замалчивание потенциала казаче­ства при организации „кружков ворошиловских кавалеристов“ (конно­спортивных добровольных организаций, создававшихся на общественных основах в колхозах и совхозах с целью подготовки молодежи для службы в кавалерийских частях РККА). Первые такие кружки на Юге России были созданы в декабре 1935 г., но о том, что казачья молодежь будет играть в них важную роль, власти заговорили лишь после начала кампании „за советское казачество“^|3.

В Москву на съезд передовиков животноводства в феврале 1936 г. донс­ких казаков, которые опаздывали, доставили на самолетах, но на съезде ни­как не были выделены представители казачьих колхозов Кубани; возможно, власти не могли забыть кубанцам их особо активную роль в „кулацком сабо­таже хлебозаготовок“ 1932 года.

Импровизированность кампании „за советское казачество“ породила у донских, кубанских и терских казаков впечатление „внезапности“ смены госу­дарственной политики по отношению к казачьим общностям, вызвала у них недоумение. В ходе кампании многие из них задавались вопросом: „Почему так получается, что Советская власть искореняла казачество, а теперь о нем пишет в газетах и хвалит его?“, „Почему о казаках стали много говорить, не трусит ли Советская власть?“, „Никак не вдолблю в свою голову, почему это Советская власть вспомнила за нас, казаков, и делает нам такие почеты“ '“.

Только после официального старта кампании „за советское казачество“ местные власти стали демонстрировать лихорадочную активность. Бюро Азово-Черноморского крайкома ВКП (б) 26 февраля 1936 г. специальным поста­новлением обязало райкомы ознакомить местное население с передовицей „Правды“ и статьей Шеболдаева, провести беседы о роли казачества в „стро­ительстве социализма“ и т. д.^|5 В середине марта в Ростове состоялись гран­диозные торжества с участием донских, кубанских и терских казаков (тер­цы прибыли в Ростов в конном строю). В конце марта в Северо-Кавказском крае состоялся праздник в связи с ответным визитом донских и кубанских казаков¹⁶. Руководство Азово-Черноморского и Северо-Кавказского краев провело и другие подобные мероприятия, неизменно встречавшие поддерж­ку самих казаков, которые действительно испытывали эйфорию в связи с резким потеплением государственной политики по отношению к ним. Впро­чем, традиционная кампанейщина повлияла и на такие мероприятия. На совещании секретарей горкомов и райкомов ВКП (б) Северо-Кавказского края в августе 1936 г. Евдокимов осуждающее говорил, что „до сих пор мы не можем ответа дать, как у нас работа идет с казачьей молодежью. Что мы реального сделали из решения ЦК партии“^|7.

Имеющиеся в нашем распоряжении документы не дают ответа на воп­рос, кто положил начало кампании: Шеболдаев, автор статьи „Казачество в колхозах“, С. М. Буденный, не раз выступавший на съездах и митингах „со­ветских казаков“ в 1936 г., или сам И. В. Сталин? Какова роль в этой кампа­нии М. А. Шолохова? Со всей очевидностью можно лишь утверждать, что никакая инициатива не могла получить продолжения без одобрения Стали­на. Сталин фактически благословил кампанию „за советское казачество“, благосклонно выслушав на съезде передовиков животноводства выступления казаков-колхозников и пожав им руку^ltf. Вернувшись домой, они убежденно и восторженно рассказывали станичникам, что „правительство очень хорошо относится к казакам. Сам Сталин им в ладоши хлопал и смеялся“¹⁹.

Очевидно, благословляя развертывание кампании „за советское казаче­ство“, Сталин действовал в духе большевистского принципа „нравственно все, что полезно делу освобождения пролетариата“, Если что-либо из насле­дия досоветской России обещало быть полезным для „строительства социа­листического общества“ (точнее, для укрепления сталинского режима), „вождь“ был готов это использовать. Об этом Сталин высказался на встрече „проле­тарских писателей“ у М. А. Горького 28 октября 1932 г.: „Вот некоторые вы­ступали против старого,.. Почему? Почему все старое плохо?.. Ильич всегда говорил, что мы берем старое и строим из него новое. Очищаем старое и берем для нового, используем его для себя. Будьте смелее и не спешите все сразу уничтожать“²». Казачьи же традиции и черты менталитета, как следова­ло из редакционной статьи «Правды», могли оказаться очень полезными ук­реплению обороноспособности СССР.

Одобрив кампанию «за советское казачество», Сталин, однако, не спе­шил публично выступать с какими-либо заявлениями о своем доброжела­тельном отношении к казачеству. По сути, в 1936 г. Сталин поступил точно так же, как в августе 1925 г., когда казаки станицы Горячеводской во время празднования её столетия, избрали генсека своим почетным станичником. Получив от секретаря Терского окружкома Котляра свидетельство о при­своении ему звания «почетного казака», Сталин (находившийся в это время в Сочи) отправил в Горячеводскую следующий ответ: «Казачеству Горяче­водской станицы Терского округа. Примите братскую благодарность за ока­занное вами доверие. Клянусь служить верой и правдой рабочему классу и всем трудящимся нашей великой страны»²¹. Не зная всех обстоятельств дела, из этих трафаретных фраз невозможно было понять, за что Сталин благодарил казаков. Ясно лишь, что он сохранял известную сдержанность в отношении казаков, пусть и «советских», и в ходе кампании «за советское казачество».

Этим данная кампания заметно отличается от многих других мер в отно­шении деревни, когда Сталин не избегал брать на себя инициативу и ответ­ственность за принятие решений, непопулярных среди значительной части большевиков (достаточно вспомнить его решительное выступление в защиту личных подсобных хозяйств на 2-м Всесоюзном съезде колхознике в-ударни­ков в феврале 1935 г. или нежелание прислушаться к рекомендациям о лик­видации последних единоличных хозяйств, поступавшим во время обсужде­ния Конституции 1936 г.). Если в ходе многих других кампаний и политичес­ких акций ведущая роль Сталина несомненна, то в таком скользком вопросе, как пересмотр отношения к казачеству, его политическая интуиция подска­зывала ему не проявлять особой активности.