« Кто может вместить, да вместит…».

Ивана окружают люди в большей массе недовольные существующей жизнью. Их просто несомненное большинство, но почти никто не предпринимает никаких действий, позволяющих её изменить. Не совершают ничего, являющегося хотя бы отдалённым намёком на протест против «радости жития в счастливейшей Советской стране», где обычный уголовник имеет огромное преимущество перед любым порядочным человеком. Преимущество ценою в жизнь. Страх правит людьми. А то, что Иван совершил уголовное преступление, не очень-то перевернуло его, казалось бы, ранимую натуру. Хоть кой-то поступок, очищающий жизнь от грязи. Может и совсем наоборот. Возможно, это даже подняло его своих же глазах. Смутное беспокойство вызывал только один факт. Иван никак не мог избавиться от мысли, что убитого им человека он знал. И не только знал. В жизни Ивана он не первый раз сыграл трагическую, но теперь уже последнюю роль.

Хотя, не это беспокоит Аристархова.

Стыдно, невозможно стыдно, но не может он забыть молодую девчонку. Что-то надломилось в душе. Не выходит она из головы. Всё крутятся и крутятся перед глазами одни и те же события. Её огромные испуганные глаза, заплаканное лицо и какая-то неземная красота, которую не портило ни застиранное почти до дыр платье, ни стоптанные босоножки на ногах. Сердце ноет. В церковь бы сходить, она ведь рядом, через три дома. Нет. Увидит кто, и останешься без работы, а, скорее всего, без головы. А дети?

Кто их кормить будет?

«Мать, ты спишь?»

«В нашем возрасте сон не балует, Ваня. Не сплю, конечно».

«Ты бы помолилась за спасение моей души…».

«А сам-то чего не помолишься?»

«Грехов на мне много, не услышит он моей молитвы».

«Что-то ты о боге вспомнил? Случилось чего?»

«Не пытай, ты меня, помолись и всё…».

Марья Егоровна вздохнула.

«Мне тоже беспокойно на сердце. Не к добру. Ладно, скоро праздник большой — «Николай угодник», схожу в церковь».

«Мать, ты знаешь, лучше в церковь не ходи, дома помолись. Не буди лихо, пока тихо».

«Не замечала за тобой раньше, трусоват ты, стал, Ванька». «Ладно, мать, не шуми. Ольгу разбудишь».

«Да я что, я молчу. Спи, давай, на работу не встанешь».

Иван потянулся за папиросами. Чиркнул спичкой. С первой спички огонь не появился. Вторая, третья спичка. Наверно, сырые.

Ольга проснулась. «Вань, ты иди к печке курить, а то наволочку прожжёшь».

Иван вздохнул, встал с кровати и вышел на кухню. Вспомнил, что в столе на кухне у него припрятана за пакетами с крупой бутылка водки. Достал её, налил себе полстакана. Выпил залпом. Спрятал бутылку на место. Чиркнул очередной спичкой. Она сразу вспыхнула. Странно… Прикурил. Затянулся дешёвой папиросой «Дербек». Закашлялся. Опять вздохнул. Раздавил папиросу в заскорузлой ладони, не почувствовав ожога и сел на табурет возле стола. Минуту беспрерывно тёр пальцами лоб, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Ничего не получилось. Через пять минут немного отпустило.

«Пойду, полежу ещё часочек, может, бог даст, задремлю?»

Но Иван так и не смог заснуть. С тяжёлой головой и тянущей болью в сердце, в семь утра пошёл на кладбище, как преступник на место совершённого преступления. А, и, правда….

Мгновение и Иван остановился, даже головная боль прошла.

«Господи, наконец-то, вспомнил. Ну, дела…. Это ли не хитросплетение судьбы? Одна думка более десяти лет не выходила из

головы: найти, обязательно найти человека, шутя изломавшего его жизнь. Так и стояла перед глазами наглая его ухмылка, которой Иван в горячке и значения-то не предал. Даже в лагере не жена ему снилась, а эта высокомерная ухмылка. Потом постепенно боль заросла, утихла в думах о хлебе насущном. Может, его давно и на свете нет. Когда освободился, забылось за работой и заботами семейными. Да…. А оно, гляди ко, вот как обернулось. Именно он предъявил документ за подписью Каменева и Прокоповича на основании, которого в 1921 году Иван без опаски отдал всё собранное продовольствие и даже помог грузить его на машину. А через месяц получил за свою доверчивость пять лет лагерей. Спасибо, что не расстреляли, под горячую руку. Позору-то натерпелся: ущерб голодающей стране, враг народа…. Скольких людей спасли бы от мучительной голодной смерти те украденные сухие грибы, да сухари? Выкрутился. Выжил-таки, гад. Выжил, чтобы сдохнуть, как последняя подзаборная собака. О чём тут жалеть? Божий промысел. Каждому по делам его….

Кто же он был последние годы?

Ведь совсем же страх потерял. Видно были на то основания….

Иван закурил очередную папиросу и присел на свободную лавочку. Не кто-то оказался в тот момент на кладбище, не случайный человек, а именно он, Аристархов. Рассказать кому, ни за что не поверят. Расскажешь….

Кто же он был? Одет-то был «с иголочки». Надо было карманы проверить. Может документ, какой? Не до того было.

Мистика какая-то. Ладно, надо идти, опаздывать нельзя.