(Быль о витязе Демьяне)

В ту пору, когда убогий отрок Ильюша еще сидел на печи в деревеньке под Муромом, скованный, казалось, неизлечимой болезнью, другое гремело по Руси имя¹.

Как дошло оно до нас? Само по себе это можно считать чудом. Ведь от стольких «героев былых времен не осталось порой имен». В темные века татарщины ленивые переписчики, к тому же нередко безразлично относившиеся к ратной славе Отечества как к суетной «славе мира сего», от списка к списку выбрасывали из летописей подробности сражений и биографий, оставляя лишь стандартное: «…и бысть сеча зла и люта». Так, что судить о целых областях военного дела, особенностях тактики или воинской этики, о деталях походного быта или воинского воспитания в домонгольской Руси мы зачастую вынуждены по редким намекам-обмолвкам в текстах источников. И надобно низко поклониться приснопамятному Василию Никитичу Татищеву – офицеру петровской школы, первому исследователю наших летописей, который нашел у уральских раскольников полный вариант древнего киевского летописного свода конца XII века, сохранившего память об удивительном герое-«храбре», первом из рядовых защитников русской границы, известном нам по имени.

1147 год. То была смутная и недобрая пора на Руси. Еще недавно стояла великая держава, славная «во всех четырех концах земли» могущественными и мудрыми правителями, украшенная цветущими городами, прекрасными храмами и монастырями, кипящая изобильными торгами, грозная для недругов непобедимыми тьмочисленными полками; но прошло каких-то пятнадцать лет – и вот лежит она во прахе, разодранная на клочки, многократно ограбленная осмелевшим врагом. Окраины вновь окутаны дымом пожарищ, а измельчавшие наследники дедовской славы — многочисленные правители городов и земель, вырвавшиеся на свободу из-под руки старшего в разросшемся Рюриковом роду, оспаривают друг у друга призрачную власть над ней, превращая ее луга и нивы в поля междоусобных браней.

Как раз тогда на юге разгоралась очередная усобица. Свергнув нелюбимого «киянами» Игоря Ольговича, киевским князем стал Изяслав Мстиславич – старший среди внуков Владимира Мономаха — захватил Киев; но живы были еще и сыновья великого правителя, в том числе и Юрий («Гюрги») Суздальский, известный потомкам как Долгорукий, которому по праву должен был принадлежать киевский «златокованый» престол.

Готовясь к походу на Киев, Юрий вступил в союз с братом Игоря Святославом. Представители враждующих семей, они быстро договорились. К тому же у новых союзников было нечто общее – обоих отцы в один год женили на половчанках. Так надо было – перед походом в степи нейтрализовать брачным союзом новых родичей и внести раскол в «Половецкой земле». Весной князья встретились на границе своих владений, в маленьком городке Москове, известном еще как Кучков. Князья договорились о совместных действиях, но обстоятельства мешали Юрию сразу выступить самому с главными силами. Поэтому пока на подмогу Ольговичу был послан сын Глеб. Из-за того, что «суждальскому» князю приходилось держать крупные силы и против Новгорода, и против Смоленска, и против Рязани, большую часть уходящего на юг войска должны были составить наемники-половцы, однако их еще предстояло собрать.

В отличие от других Мономашичей, Юрий стремился дружить с кочевниками. Это сближало его с черниговскими Ольговичами, традиционно опиравшимися на степняков в противовес киевским князьям. Его половецкие шурья охотно откликнулись на зов. Чем рисковать в набегах, не лучше ли ездить по Руси открыто, возя свой бунчук возле стяга русского союзника? Добыча та же – курские, рязанские, киевские да посульские мужики и бабы.

Воюя с черниговской родней покойного Игоря, Изяслав старался избегать столкновения с могущественным правителем Северо-Востока. Он даже предложил Глебу Юьевичу удел на Киевщине, и княжич будто бы готов был согласиться, да его воевода Волослав дал господину другой совет.

В Переяславле Южном, отчине всех Мономашичей, сидел в то время юный сын Изяслава Мстислав, по оценке Волослава – сущий младенец. Незадолго до того, чтобы не подвергать отрока военным опасностям, отец перевел его сюда из Курска, фактически уступив город противнику. Волославу казалось, что выбить мальчишку из Переяславля не составит труда, так что завидный удел Глеб таки получит, но «не по милости Изяславли». Мечтая о лаврах городоимца, Юрьевич согласился. Напасть решено было перед рассветом.

Cтояла глубокая осень, и переяславцы не ждали беды. Пора обычных набегов уже миновала. К тому же летом Изяслав заключил с половцами мир, а черниговские, как слышно, уже распустили дружину и теперь не сунутся до наступления санного пути. Да и вообще в это время года войны на Руси замирали. Основная ударная сила любой рати – тяжеловооруженные всадники-«оружники», то есть бояре, с их отрядами-«копьями» и княжеские слуги («милостники», «мечники», «пасынки» и «отроки») — разъезжались по селам собирать оброки для себя и своего господина, а заодно и поохотиться, отдохнуть от походных трудов и тревог летней кампании. Поэтому, когда городские караульные, стерегшие черниговскую дорогу, обнаружив крадущийся в предрассветной мгле полк, забарабанили в ворота, в Переяславле поднялось смятение. Заполошно забился на вышке набатный колокол, взревели «сбор» хриплые трубы на княжом дворе, а в улочки пригородных слобод уже хлынула с гиком и свистом лавина конных.

Трудно сказать, удалось бы молодому Мстиславу удержать стены «окольного града» до подхода отцовской подмоги, не случись в ту пору в Переяславле заезжего «храбра» Демьяна Куденевича.

Силою Демьян был подобен старому греческому витязю Гераклу, но славился в первую очередь тем, что уже много лет, не желая участвовать усобицах и проливать русскую кровь, отказывался от службы князьям и вел свою собственную войну со Степью.

Смолоду Демьян, как и все в этих местах, служил Великому князю Владимиру Всеволодовичу, по прозванью Мономах, под стягом которого юным отроком рубился еще при Лубене². Помнил поход семи князей Великим постом к низовьям Дона, к ханским городам-зимовьям³. Помнил и страшное побоище на обратном пути, с утра и до вечера Страстной пятницы 27 марта, когда в лобовом столкновении конных ратей, треск от сотен ломающихся копий был подобен удару грома и кровью текла потом речка Сольница…. Служил Демьян и сыну Мономаха Мстиславу Великому все недолгое время его славного княжения. Дальше начал было служить Ярополку Владимировичу, но в те годы уже «раздрася вся Русская земля» и распался единый фронт обороны против «Дикого поля», а иные князья сами стали приводить поганых, подобно Олегу Черниговскому – проклятому «Гориславичу». И выбрал Демьян иную стезю.

Прахом пошло наследие великого Мономаха. Половцы осмелели на удивление быстро. Нынешним же князьям стало не до границы. Только он, Демьян Куденевич, вопреки всему продолжал хранить верность Мономахову завету, как волк-одиночка рыща вдоль степного рубежа. Благо, ничто не привязывало его к месту. Черным дымом в небесах, серым пеплом по земле развеялся родительский терем, когда Ольговичи, вместе с погаными, в тридцатых годах разоряли грады брошенного на произвол судьбы многострадального Посулья⁴. В горние выси отлетели души всех, кого любил Демьян на этом свете. Семью завести на княжой службе было недосуг, а оставшись один Демьян на это и вовсе рукой махнул – не судьба!