|
Страница 1 из 13
Посвящаю своему деду Леониду Михайловичу Антонову. «Тёмна ноченька – не спится…» и уже не уснуть. Встаёшь, выходишь в большую комнату. В углу, слева от сереющего окна на восток, в сумраке чуть золотится квадрат с тёмным силуэтом в середине. Пролетают в сознании привычные словосочетания, имена живых, и вот они: «Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих: воинов Алексия, Михаила, Василия, Ерофея, Прокофия, Прохора, Василия… » и с каждым именем опускаешься глубже в прошлое. Из середины века двадцатого – в век девятнадцатый, и далее движешься вспять, к его началу, затем — в восемнадцатый и снова стремишься к его середине, где упираешься в стену незнания. Говорят, твоя молитва нужна им, их вечно живым душам, а также душам тех, кто за ними. Чьи имена не сохранили семейные предания и архивные документы. Кого ты можешь лишь окликнуть в вечности словами: «…и всех сродников моих, их же Ты, Господи, имена веси». И, может быть, каждая мысль твоя, и каждое слово доброе, им посвящённое, имеет для них какое-то значение. Но здесь, в этой жизни, они нужны тебе не меньше, а, может быть и больше, чем ты им. Своим присутствием в твоей биографии, самим фактом своего бытия, своими делами, которые, суть – твоё неотъемлемое наследство и основа «самостоянья» перед миром, позволяющая не «быть как все», а ещё их молитвами, если ты, конечно, просишь их об этом. Чадунюшка. Откуда-то из далека-далёка долетает до меня это чарующее, бередящее душу слово. Нежное, как сама доброта, как ласковый привет от давно отлетевших, но по-прежнему любящих родных душ, как напутствие на дальнюю дорогу и как обещание неизбежной встречи. Давным-давно отзвучавшее, кажется, что оно эхом все еще звучит во мне и, видимо, будет звучать, пока стучит сердце. Но не только родственное чувство будит оно. Есть в нем и завет, и призыв, и сопричастность, ощущение кровного родства с чем-то большим и великим, с тем, что помогает жить и что дороже жизни, что нужно беречь и растить, делить с братьями, и передать дальше по цепи поколений. …Одно из первых воспоминаний детства. Летний день. Наверное, время обеденного перерыва. Дедушка пришел с работы. Он сидит на своем постоянном месте, за круглым столом в большой комнате, и по обыкновению, что-то читает. Я еще так мал, что мои глаза на уровне его колена, обтянутого темно-синей, вытертой диагональю. Ковыляю к нему, утыкаюсь в эту диагональ со следом выпоротого голубого канта, чувствую крепкий табачный запах из кармана…. «Чадунюшка, давай я тебя покачаю!» Дедовы руки подхватывают меня и сажают на колено. Это калено начинает ритмично подбрасывать меня в такт словам: «Да — не мы ли – каза-ки. Да — не мы ли – тер — цы. Да — не мы ли – каза-ки, Па — били — чечен — цев!» Я счастлив, мне хорошо. Хорошо и жутковато, и весело так подлетать, опираясь на эти руки, что не дадут упасть, и нет дела мне до того, кто такие казаки и кто чеченцы. Хотя, нет – я уже слышал как бабушка, уложив меня спать, напевала: «По камням струится Терек, катит мутный вал. Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал». Но мне не страшно. Тем более, что родной голос обещает: «Богатырь ты будешь с виду и казак душой…». Вот и это слово повторилось, но я еще не задумываюсь над ним. Тем более, что оно не так уж часто звучит в нашем доме. Лишь где-то в глубине подсознания отложилось: «Казак — хорошо». «Чадуня», «Чадунюшка» — сотни раз я слышал это, обращенное ко мне слово. Впрочем, не только ко мне. Мама тоже была «чадунюшкой». Только видел я её в первые годы жизни редко. В те давние времена моряки Балтийского пароходства бывали дома от случая к случаю. Папино судно постоянно требовалось то на Дальнем Востоке, то в Африке, то в Арктике и жёнам, чтобы сохранить семью, приходилась то и дело метаться то в Архангельск, Мурманск или в Ригу, а то — в Калининград, ещё называемый Кёнигсбергом. К тому же и работала она далеко от нашего дома – в Ленинграде. А тот давний бабушкин голос продолжает пророчить судьбу. Всё в ней еще будет, и служба тоже. Только кони иные, и первые три года — вместо стремени – подножки «строевых» ЗИЛов или «ГАЗонов». Уже в конце службы, в 80-х, внезапно возникнут в ней казаки и вскоре заполнят собой до отказа. Будут в ней и Дон, и Терек, а работа, да и сама жизнь, уже на гражданке, казалось бы, в мирное время, вдруг обратятся в непрерывное информационно-редакционное «бранное житье», где враг многолик, могуч, неуловим, вездесущ, и, как-будто, недосягаем, а вся надежда — лишь на «образок святой». Тот, что, как будто невольно, сама того не ведая, «дала на дорогу» бабушка Елена Дмитриевна. Очнувшись от младенчества, я слушал дедовы «донские рассказы», и с годами казачество незаметно входило в сознание и душу, уже в отрочестве оказавшись неотъемлемой частью «я». Затем, в пятнадцать лет, встретив это столь знакомое дедово словечко на страницах «Тихого Дона», помню, как испытал неизъяснимое чувство радостного удивления и по-новому открывшейся принадлежности к казакам: «Ведь и меня так зовут!». И ещё: эта незатейливая, тягучая колыбельная на первых страницах книги Первой. Ведь она тоже – одно из самых ранних детских воспоминаний! Только я до того не связывал этот, сто раз слышанный монотонный напев с казачеством… Сорока – дуда, А где ты была? Коней стерегла. Чего выстерегла? Коня с уздой, С золотым седлом. А где тот конь? За ворота ушёл. А где ворота? Вода унесла…. |
