Долбиков О. Н.

Год назад я вышел на пенсию, и мы с женой осуществили свою давнюю мечту. Продали трёхкомнатную квартиру в многомиллионном городе и переселились в уютный домик в симпатичном современном посёлке недалеко от Рузы. Однако, обживать новое жилище мне чаще приходится одному. Почему? Что ж, ничего тут нет удивительного. Дети увлечены работой и обустройством гнезда, а бабушки летают из одного гнезда в другое, чтобы хоть немного обогреть души замерзающих птенцов. Поэтому я снова один.

Вы спросите: «А отчего же не встретить Новый год с женой и внучатами?» Да потому, что у меня нет даже паспорта для пересечения «вражеской» границы. Такой уж я старомодный. И какой, вообще, Новый год во Франции? Без снега, без мороза. Всё чужое. Не могу. Я, конечно, огорчён разлукой и мне не хочется ни веселья, ни ярких огней. От этого в доме полумрак. Но я уже прекрасно ориентируюсь в доме по памяти. Кроме того, через окно на веранде в комнату проникает мерцание разноцветных огоньков, наряженной во дворе ёлки. Новый год…. Новый, а одиночество старое. В горле комок. Осталось пустить слезу, пожалеть себя и вечер удался. Не дождётесь. Хм… Вот, очень хочется с кем-нибудь поговорить, но так, чтобы только слушали, молчали, и иногда кивали головой: «Понимаю, понимаю. Терпи, всё проходит…». И всё. Всё. И больше ни слова. А я буду часа два рассказывать о себе, немного привирать, но только немного. Согласен, не поговорить, а выговориться. Думаю, так бывает не только у меня. Нахожу на столе бутылку водки и бокал. Наливаю, делаю глоток. Да, нужно обязательно выговориться. Говорить сам с собою? Это уже слишком. Отсюда недалеко и до… Давно не разжигал камин. Кладу в него несколько березовых поленьев, под поленьями разжигаю горстку берёзовой коры. Бедолага долго дымит, отказываясь выполнять свои обязанности, но я настойчиво подкладываю в слабое пламя белые и лёгкие, похожие на папиросную бумагу, берёзовые «барашки». Вот тяга постепенно набирает силу, и я, не отрывая глаз от огня, сажусь на пол рядом с камином. Хорошо у огня. Спокойно. Наливаю себе ещё водки. Этот напиток мне нравится больше других. Каюсь. Грешен. А может и хорошо, что я один сегодня. Что я, право, действительно схожу с ума? Кто же будет слушать меня, молчать и со всем соглашаться? Глухонемой? Сомневаюсь. Покойник? Тьфу, чур, меня…. Вот кто внимательно выслушал бы меня, молча, так это собака. Да, да. Как же я раньше не догадался. Спала бы рядом, а я… Поленница дров и мангал у забора накрыты навесом, и там часто ночует старый добрый пёс, которого все подкармливают — «Тишка». Он действительно тихий и очень скромный. И побираться ему, кажется, страшно стыдно. Но, что же делать? Очень хочется есть. Подходит всегда с поджатыми ушами, чуть заметно повиливая хвостом и заглядывая в глаза: «Уж извините, что побеспокоил, нет ли у вас, случайно, каких-нибудь объедков?» И ему невозможно отказать. Позвать его, пусть погреется, поест и, в благодарность за сытый новый год, выслушает меня. Можно даже с закрытыми глазами. Накинув куртку, выхожу во двор. «Тишка, Тишка, ты где? Иди сюда!» Я не ошибся. Он на месте. Тишкина тень отделяется от поленницы и движется в мою сторону. Причём не бежит, а спокойно идёт, прижав уши. Интеллигент. А может, не доверяет. Мы же едва знакомы. Подойдя, толкает носом мою руку. «Чего звал?» Я глажу его покрытый инеем лоб. «Зайди, поговорить надо». Он, на удивление, понимает, но продолжает смотреть мне в глаза. Хвост прижал к ногам, не верит такому счастью. «Ну что ты как не родной? Новый год же. Заходи». Тишка поднимается по ступенькам крыльца и останавливается на коврике. Неужели? Он хочет, чтобы вытерли лапы? Да тут и люди не все вытирают… Наверно когда-то у него были хозяева. Какая память? Ну, Тишка… Наклоняюсь и протираю ему лапы. Да что их протирать? Снег на дворе. Тишка пихает меня в щеку мокрым холодным носом. Он ещё и спасибо говорить умеет. Новогодние чудеса. Зайдя в зал, Тишка направляется к холодильнику. Смотрит на меня и слегка виляет хвостом. Ну, конечно, в гости пригласил, а угощение где? Он и про холодильник знает. Сейчас, Тиш. Открываю холодильник. Чем бы угостить старика? Вот. Конечно. Это подойдёт. Хотел пиццу делать, но поленился. Грамм триста докторской колбасы. Мелко режу и высыпаю в тарелку. В другую тарелку наливаю молока. Извини, собачьих мисок у меня нет. Тишка забывает про свою интеллигентность и мигом слизывает с тарелки всю колбасу. Затем, смешно жадно чавкая, слизывает молоко. Наголодался, бедный. Толкает мокрым, только что облизанным носом, мою руку. Гляди ко, благодарит за угощение. Какая я всё-таки свинья. Он выбрал меня. Живёт в моей поленнице, а я ни разу не пригласил друга на ужин. Прости Тишка… Да и вообще, чего ты там мёрзнешь? Живи уж со мной. Нам вдвоём веселее будет. Ты старый ни кому не нужный, да и я не молод, так и заживём два одиночества. Где-то надо тебя определить. Ты где любишь? Тишка подходит к пылающему камину и, едва заметно, опять виляет хвостом. Да, пожалуйста. Если тебе здесь нравится. Снимаю с кресла коврик и кладу рядом с камином. Это теперь твоё место. Тишка обнюхивает коврик, поворачивается два раза штопором вокруг себя и со вздохом ложится. Ну, вот и хорошо. До Нового года осталось двадцать минут, надо бы его проводить. Какой он был? Даже не знаю. Год как год. Теперь они все на одно лицо. За весь год один стоящий поступок и совершил, тебя обогрел. А стальное всё какое-то незначительное. Любить разучились, добро делать перестали. Всё деньги, деньги… Что они эти деньги? Дались они нам. Бумага… Во что верим? Чем душу свою окормляем? Беда прямо. Собаку, вот, бездомную обогрел и самому, как-то теплее на сердце. Эх, люди, люди. Что, Тишка, хорошо тебе? И мне хорошо. Ладно. Пора и Новый год встречать, смотри уж три минуты осталось. Ну что? С новым годом! Что молчишь? Тявкать разучился. Тишка прижал уши, смотрит на меня. Наверно думает, ругаю. Спи, спи, шучу. Что же я хотел сказать? Интересно, Тиш, как на тебя жена посмотрит? Против тебя, конечно, будет. Грязь, шерсть. Да, ничего. Весной конуру тебе сколочу. Она, всё равно, дома редко бывает. Ты её полюбишь. Она только на вид строгая. Не бойся, не обидит. Да и старый ты. Долго не проживёшь. Так что, грейся, горемычный. Ты знаешь, я очень люблю её. Мог бы к кому-нибудь пойти встречать Новый год, но без неё не хочу. Не хочу и всё. Вот, кто-то звонит. Она, наверное. «Да! Привет, привет, и тебя с Новым годом. Скучаю. Нет, не обижаюсь. А я и не один. Угадай. Ну, ты скажешь. Да, зачем они мне? У меня гость получше. Угадай. Нет. Лучше не пытайся. Тишку помнишь? В нашей поленнице прописался. Ну. Вот его пригласил. Ты его просто не знаешь. Он умница. Проснётся, помою. Он так благодарен. Глаза открыл. Чувствует, о нём говорят. Тишка, тебе привет. Она не против. Говорит, что помыть тебя надо. Как ты насчёт мытья? Ира, ты не поверишь. Хвостом машет. Он тоже не против. Как ты себя чувствуешь? Болит? Береги себя. Я тебя очень люблю. Когда приедешь? Жду. Да, помою, помою. Пока, пока». Внуки, что поделаешь? У тебя есть внуки? Не помнишь? А молодой, небось, шустрый был? Ладно, спи. Жизнь похожа на сквозняк из приоткрытого окна, чуть больше откроешь и тепла нет. Вчера ещё грели воспоминания детства, друзья, вино, сердце нараспашку, а сегодня… Нет, это уже не греет. Детство это внучата. Какое счастье, что они есть. Кажется, они меня любят. Слышишь старик? Они меня любят. И я их очень люблю. Ещё они страшно любят конфеты. А ты любишь? Заснул? Разморило в тепле. Погрей, погрей косточки. Промёрз, наголодался. Теперь у тебя будет всё по-другому. Пусть это будет мой подарок тебе к новому году. А я конфеты не люблю. Что люблю? Что же я люблю… Ты будешь смеяться, воблу. Ну, правда. В пятидесятых годах в Москве на Донской, около пятого дома, стояла палатка. В ней воблу продавали. Двадцать копеек килограмм. Я выпрашивал у деда пятачок и бежал за воблой. Продавщица делала огромный кулёк из толстой серой обёрточной бумаги и взвешивала мне в нём рыбу, чтобы заработать на мне копейку. Я тогда этого не понимал и очень радовался, что у меня такой кулёк, как у взрослого. Ты, наверное, никогда не ел хорошей воблы. Как-нибудь угощу. Что-то наготовил всего много, а есть, совсем не хочется. Может и хорошо, что не хочется, завтра проснёмся, нет уже сегодня, и готовить ничего не надо. Котлетами тебя угощу. У меня неплохо они получаются. Сам убедишься. Холодец ты, наверно не будешь? Я много чесноку кладу. В рыбе кости, а вот, котлеты в самый раз. Ну, посмотрим, посмотрим. У тебя есть друзья? Хотя, что я спросил? У тебя и врагов то давно нет. А котов то, небось, в молодости не любил? А? Это ничего, что ты храпишь. Не огорчайся. Ты ещё не слышал, как я храплю. Во, парочка будет. Ошейник, пожалуй, тебе не нужен. Зачем? Убегать тебе некуда. Набегался. Напугать тоже никого не сможешь, вон уже лаять разучился. Так живи. Да… А мои друзья, Тишка, умирают каждый год, а то и по двое за год. Грустно, но, почему-то, той остроты боли, какая была пять лет назад, нет. Почему так? Не знаешь? Усталость и безысходность. Да, что я тебе говорю? Ты же друзей не хоронил? Не хочу больше об этом. Всё же, Новый год это весёлый праздник. Ты, наверно, сны свои собачьи видишь? Интересно, что в этих снах? Еда или ласка? А может, ты тоже умеешь вспоминать прошлое? Какое оно у тебя? Хотя теперь это неважно. Главное, что будущее известно. Знаешь, дружище, заговорил о друзьях ушедших и вспомнил, как-то, не к месту, случай из детства. Шёл со школьным приятелем за хлебом, лет восемь мне было. Старушка остановила. Пряники нам протягивает и говорит: «Помяните, деточки, деда моего Афанасия. Царство ему небесное». Мы отказываться начали, но она очень просила, плакала даже. Как это поминать мы не понимали, да и пряники есть, как-то не хотелось. Однако, пришлось взять, очень настаивала старушка. Взять то взяли, а съесть так и не смогли, каменные оказались пряники. Даже кусочка отгрызть не смогли. Выбросили. Не помянули, стало быть, деда Афоню. Не тут-то было. Всю жизнь свою, как пряники покупаю, щупаю сначала, можно ли раскусить. Случай этот сразу всплывает в памяти. Так вот и поминаю незнакомого деда уже около пятидесяти лет. Вот тебе и старушка. Чудеса… Мало их в нашей жизни, но бывают. А если разобраться, то вся жизнь из чудес состоит. У каждого ведь судьба своя есть. Кто много страдает того бог заметить может и, обязательно какое-то чудо произойдёт. Ты верь. Вот не встречал бы я Новый год один, может и не вспомнил о тебе… Так и мёрз бы ты всю ночь за поленницей. А так видишь, как судьбы наши переплелись и из несчастья чудо новогоднее получилось. Ты, Тишка, дом обрёл, а я друга. Тишка приоткрыл глаза и благодарно посмотрел на меня. Мне, даже, почудились, что он сейчас заплачет. Я потрепал его ухо. Спи уж, шалопай. И у меня самого навернулись слёзы. Давай ко выпьем за всех кого я люблю. А может я напридумывал про Тишку. Он, наверно, просыпается то и дело из-за телефона, который позванивает время от времени. Сообщения идут. Друзья поздравляют кратко, в целях экономии. Потом почитаю и отвечу. Так вот о судьбе… Поленья почти догорают, хорошо, что я запас сделал днем. Дня на три хватит. На улице метель разыгралась. Даже огоньков ёлочных уже не видно в окно. Подкладываю несколько крупных поленьев и пододвигаю кресло ближе к камину. Огонь нерешительно пробегает по новым дровам, будто обнюхивает кто пришел и, признав, весело разгорается. Так вот о судьбе. Мне сказочно повезло. Я счастливый человек. Да. И одиночество здесь ни при чём. Мне выпала редкая удача. Прямо выигрышный билет. В семнадцать лет я встретил свою единственную на всю жизнь любовь. Любила ли она меня тогда? Не знаю. Всё было. Но вместе мы уже тридцать восемь лет. Всегда страшно ревновал её. Казалось, что умру, если она предпочтёт другого. Болезнь? Наверное… И хорошо, что неизлечимая. Именно от этой болезни мне приятно было бы умереть. Не знаю, смог ли я сделать её счастливой? Скорее нет, чем да. Много денег не заработал. Не смог переступить через себя. Не научили меня в детстве плевать на людей. С этим и живу… Звонит телефон. По номеру вижу, это сосед мой, Степаныч. Хороший мужик. У них праздник настоящий, дети сами приехали к ним с двумя внуками. Наверное, разбойников уложили, вот и звонит. «Привет, дружище! И тебя с Новым годом. Нет, спасибо. Что- то чувствую себя неважно. Лёг уже. Сами днём заходите с внуками. У меня для них сюрприз. Ага. Давай, жду». Не хочу никуда идти. Они радуются, а я буду сидеть с кислой рожей. Да и Тишку одного оставлять не хочу, пусть обвыкнется сначала. О чём я говорил? Да. О судьбе. Мы, мальчишки шестидесятых, конечно, беспризорниками не были, но безнадзорными были. Это точно. Родители целый день на работе, приходили затемно, а мы были предоставлены сами себе. Нет, обязанности существовали, за хлебом сходить, за молоком, уроки… Однако смотреть где мы, и чем занимаемся было некому. Отсюда и волокла меня моя судьба по колдобинам, не разбирая дороги. Под машиной побывал, тонул не раз, прыгал на спор с третьего этажа недостроенного дома, побился сильно, но верите, ничего не сломал, шпана меня резала, голову кирпичом пробивали, и вот, смотрите, живой и счастливый. Значит, судьба проверяла на прочность. Сдамся, стало быть, не жилец. Ну, уж нет. Я тогда уже знал, что сильный обязательно должен быть добрым, а слабый, если не станет сильным, погибнет. А если и останется жить, то жизнь его станет противна ему самому. Зачем такая жизнь? Пройти через жизнь с оглядкой? А как же любовь? Выбрать девушку, на которую, кроме тебя, никто не смотрит и тихонько жениться. Тихо растить сереньких детишек и, прожив положенный срок, с отвращением вспоминать… А что вспоминать? Вспоминать то и нечего. А меня лицо в шрамах, жена красавица, внучата сказочные, дочь с характером, сын чумовой, весь в меня, сердце больное. Всё, о чём мечтал, есть. Про сердце непонятно? А, по-моему, всё понятно. Люблю всех до боли в нём, вот и поизносилось. Нет, конечно, можно и без всего этого прожить лет сто. Как клоп сушёный в книге. Без эмоций, без волнений, без сумасшедшей любви. Можно. Знаю таких. Они моложе меня, а куража в них давно уж нет. Глупости делать не умеют, во всём холодный расчёт. Скучно мне в их обществе и говорить не знаю о чём. И я рад, что у меня болит сердце. И рад, что судьба меня щедро наградила любовью и безрассудством. Стал ли я сильным? Не знаю… Может быть, и нет. Но жизнь за любовь отдам без всяких раздумий. В любви сила. Вот так, Тишка. Жалко, что ты водку не пьёшь, а то махнули бы по рюмке за любовь, за дружбу до последней рубахи, за судьбу… Нет, не одинок я, лохматый. Всё у меня есть, теперь вот и ты ещё. Я выпиваю рюмку водки и чувствую, что глаза мои слипаются. Снимаю коврик со своего кресла и ложусь рядом с похрапывающим Тишкой. Глажу его седую морду, обнимаю за шею. От него пахнет дровами и сыростью, но как-то приятно, чем-то родным. Он довольно урчит, вздыхает, и я, сквозь накрывший меня своим прозрачным покрывалом сон, понимаю, что на полу у камина засыпают два абсолютно счастливых старика. Добрых нам снов.