Заголосила мать, кинулась к гадалке, что да как — про судьбу своего ребенка узнать. А та ей и говорит:

- Нить жизни его суровая, узловатая, опутывает, словно сетями, налегает на него тяжелой обузой. Не будет у него в жизни радости.

Поплакала мать, поплакала. А что делать? Жить-то надо. Нарек­ли ребенка Кузьмою. Намаялась с ним мать, что и говорить. Пока мал был Кузьма, не понимал он, что ему горькая долюшка выпала. Дите оно и есть дите. Каждое утро хотел Кузьма с правой ноги встать, а вставал с левой. Захочет матери что-нибудь по домашности помочь, дак все наоборот выходит. Иль горшки разобьет-расколотит, иль хуже того — себя поранит. Однажды приходит он к матери весь в слезах и спрашивает, отчего у него нойка на сердце. Залилась мать слезами:

- Зародился ты в ту звезду бессчастную, в лихую годину. Нет тебе талану на роду…

Вырос он жидким да слаботельным. Говорили про него: не казачь­его роду. Ну что ж, в хлебе не без ухвостья. Терпели Кузю в станице: кто жалел, а кто и подсмеивался над ним, да не в зло. Он тож дружбы ни с кем не водил, одиночествовал. От людей прятался. Солнышко к закату потянулось, и Кузя на завалинке объявлялся. Молодой еще, а повадки стариковские заимел.

В той же станице жила дочка атамана Дарья. И личиком бела, и с очей весела. Огонь-девка, живому черту глаза колет. Отцова лю-бимица. Вздыхал атаман: «Эх, жаль, что девка. Такой бы казак вы-шел». Сватов отгонял, свою дочку высоко ставил. Хотел мужа ей най-ти, чтоб по ней был.

Вот как-то раз проходила Дарьюшка с подружкой мимо Кузиного доа, увидела его на завалинке, и запало ей что-то в душу — возьми и спроси: а это, мол, кто такой? Чтой-то раньше я его не видывала. А подружка ей в ответ удивляется:

Сколько разов мимо проходила и только заприметила. Да это К узя-горедушный.

- А отчего горедушный? — спрашивает Дарьюшка.

- Кто-ить знает? Так люди меж собой гутарят. Да вона, вишь, си-дит, развесил печаль по плечам, сам собой любуется.

Разобрало Дарьюшку любопытство.

- Давай подойдем к нему,— говорит.

- Да ну,— отвечает подружка и руками замахала,— с ним токо тоску разводить.

Дарьюшка Дарьюшкой бы не была, если б на своем не настояла.

Подошли они к Кузе. А тот и глазом не ведет. Сидит горюн-горю-ном. Об чем-то думу думает.

Об чем твоя печаль-забота? — спрашивает Дарьюшка.

Поднял голову Кузя. Видит, перед ним две девки стоят. В смущение вошел.

- Да вот, думаю, разбежалось мое счастье по сучкам да по веточкам.

- А что так? — допытывается Дарьюшка.

Так рок судил. Так, знать, на роду написано. Интересно стало Дарьюшке: никогда об этом так не думала. А подружка ее прочь тянет: упреждала, мол, тебя, разведет тут скуку этот Кузя. Дарьюшка и говорит ему на прощанье:

- Приходи на посиделки, у нас весело.

- Ладно,— сказал Кузя и лицом вроде бы как просветлел. Подружка Дарьюшки так и прыснула со смеха. Отошли подаль­ше, она прям зашлась от хохота. Здорово, мол-де, ты над ним подшу-

- А я не шутила вовсе,— говорит Дарьюшка и от досады брови нахмурила.

Прикусила язычок подружка, да ненадолго. К вечеру вся стани-ца знала, что Кузю-горемыку на посиделки пригласили. Разыгрывает Дарья Кузю, всего-то дел.

Ближе к вечеру собрался молодняк на посиделки. Дарья, как всег-да, на первом месте: и поет, и пляшет, и в игрища играет — весела да радостна. И никому невдомек, что она ждет-пождет Кузю, да так, что сердце у нее сладко замирает. И сама-то не понимает, что с ней такой-чи происходит. Наконец-то дождалась она Кузю. Идет тот и споты­кается на ровном-то месте. Молодняк присмирел. Ждут, как дальше комедь разыгрываться будет. Дарья к Кузе подошла, за руку взяла.

- Сядь,— говорит,— опочинься и ни о чем не кручинься.

- Легко сказать,— отвечает Кузя. Вздохнул горестно и присел вместе с Дарьюшкой.

- А как в народе говорят: кто в радости живет, того кручина не берет.

- Эх, Дарья, Дарья, не знаешь ты еще горя, не ухватывала тебя нойка за сердце.

И опять завздыхал Кузя.

А Дарьюшка никак не угомонится.

- Что ж тебе радоваться неохота?

- Отчего ж,— удивился Кузя.— Охота смертная, да участь горькая. Парни тут дурить стали. Обидно им, что Дарья Кузе такую честь

оказывает.

- Гля-ка, гля-ка, как она к нему липнет.

- Вот так пара!

- А Кузя-то кочетом себя ведет. Обсмеяли их, обхохотали. Подхватилась Дарья, взяла Кузю за руку.

- Пойдем,— говорит,— отсель. Вздохнул Кузя:

- Вишь, злости сколько в людях.

- Эко горе.

- То-то ж что горе.

И пошли они. Где слово какое друг дружке скажут. А где и по­молчат. Только хорошо им было вдвоем. А на прощанье договори­лись еще встретиться. И встречались еще. А дальше больше, друг без дружки вроде как и обойтись не могут.

Вот как-то сидят они на берегу Дона. Хорошо Кузе с Дарьюшкой. Когда с ней рядом, вроде отступает от него кручина. Взял он сухую палочку и бросил в воду. Покружила-покружила палочка и камнем на дно пошла. Запечалился Кузя: и что ж я такой злосчастный. Заприме­тила это Дарьюшка. Взяла незаметно камень и говорит:

- Смотри, и у меня потонет.

И бросила в воду. Глядь, а камень поплыл. Не по себе стало Да-рьюшке. А Кузя совсем омрачился.

- Эх, не бывать нам с тобою в этой жизни никогда. Помолчала Дарьюшка, а потом и говорит:

Мне будто кто-то ноги сводит и руки назад вяжет,— говорит он. Так оно выходит, что моя любовь горькая к тебе. Досада Дарьюшку забрала.

Иль,— говорит,— себя переможешь, иль я с тобой встречаться и не буду. Поднялась и ушла.

Посидел Кузя на бережку, посидел. И поплелся домой. Приходит и говорит матери:

Жениться хочу.

Мать посмотрела на него недоверчиво. На ком?

На Дарье,— отвечает Кузя.

Эк, хватил! Дочь атамана. Ты дерево по себе руби. Уперся Кузя. Первый раз мать его таким увидела. Она мне в совесть, и я ей тож. Это о она тебя надоумила? Смеется она над тобой. 1 1с до смеха нам… 1 1 завздыхал Кузя горестно.

А может, чо и выйдет? Пошла мать к свахе. Объяснила что и как. Та ажк рот раззявила от удивления. Мыслимо! Кузя и Дарья. И ни в ка-кую не соглашается. Атаман характером был крут, скольким сватам от ворот поворот давал. Срамиться-то кому хочется?!

Да ты только проведай,— упрашивает ее мать.— От чужого сто-ла не зазорно и повернуть. Подарков ей мать насулила. Согласилась-таки сваха.

Ладно,— говорит,— вечером сбегаю, как стемнеет, чтоб от лю-дей стыдно не было.

Обещание свое сваха сполнила в точности. Как стемнело, пришла она, атаману. Тот уж вечерять собрался. О том о сем зубы заговари-вала сваха, все-то духом не решалась сказать, зачем пришла.

Давай, выкладывай, зачем явилась,— говорит атаман.— А то ходишь, все вокруг да около. Помялась сваха и зачастила:

У вас есть товар красный, а у нас купец славный. Смеккнул атаман, в чем дело. И отвечает с неохотой, но как по-

- Был бы купец хорош, товару залеживаться ни к чему. Кто таков?

- Купец-молодец Кузя.

- Кузя?! Купец! Да в своем ли ты уме?

Сваха раззадорилась. Все одно — позор на свою голову накликала.

- Надо бы дочь спросить.

- Когда надо, сам спрошу.

А тут Дарья выходит. Своевольница.

- Отдай меня за Кузю. И на колени бух.

- В совесть он тебе, што ль?

- В совесть,— отвечает Дарья твердо.

- Дочка, дочка, не накормить коня сухопарого, не наделить чело­века бессчастного.

- Я наделю,— говорит Дарья. Атаман в гнев вошел.

- Значит, правду про вас в станице несут. Ну, погоди! Уйдешь самовольно, я с тебя и крест сниму!

Так и умелась сваха ни с чем.