Не проспите жизни!» — так говорит глубокая полночь.

Заратустра.

В гости к сыну я заехал не случайно проездом. Да и не езжу я давно никуда случайно. Но раз сын настойчиво зовёт… Что уж тут… Прошло около месяца, как он закончил строительство своего дома и много раз за прошедшую неделю звонил и приглашал нас с женой приехать c вердиктом относительно архитектуры «избушки». Посидеть за чашкой хорошего зелёного чая и «обкашлять» его последнюю статью в журнале «Конфидент». (Вот, язва. Да, что мы в этом понимаем? Статья, какая то. Ну, его. Смешно. Я то, правда, включать и выключать компьютер умею. Хм. А Даша…) Ну, уж и, «заодно», решил похвастаться удачно пристроенной, летней верандой в китайском стиле (почему в китайском, мало нам китайского?), на которой, по его словам, приятно подремать душным летним вечером. В китайском стиле… Ещё бы цвета жёлтого. Как на корове седло. Ворчу, а как иначе. Пол Москвы захламлено китайскими ресторанами. Там, правда и китайцев то нет. Узбеки одни… Ещё и сын туда же. Даша, всё- таки, ужасно хотела поехать. От гордости за сыночка чуть не лопнула. Да… Но, двести километров по нашим разбитым дорогам не всегда безвредны даже для здорового человека, а она последнее время частенько жалуется на боли

в суставах… В общем, поплакала, испекла яблочный пирог, наготовила фаршированных перцев и наварила большую кастрюлю вкуснейшего украинского борща… (Рецепт которого, кстати, узнала ещё от своей бабушки). Просила поцеловать его, и хорошенько накормить. Мама остаётся мамой на всю жизнь и ей кажется, что никто не сможет так позаботиться о сыночке, как она. Спорить трудно. Мамы то, всё же разные. Что об этом думает сын, не знаю, но, похоже, что он закопался с выбором хозяйки…

Добрался до его дома я только к вечеру. Не хотелось ехать в мареве раскалённого асфальта и, зная, что во второй половине дня прогноз погоды пообещал дождь, выехал от дома около четырёх часов, когда небо сделалось серо-фиолетовым и солнце скрылось за преддождевым занавесом.

Метеорологи на этот раз не обманули, и в дороге просто бесчинствовала гроза, поэтому ехал я, не спеша, по-стариковски. Через два часа ливень прекратился, и вновь выглянуло солнышко. На полнеба раскидала свои цветные коромысла великолепная радуга. Пропала она так же неожиданно, как и появилась. Я опустил стекло и озон, как дерзкий грабитель, ворвался в прокуренный салон машины. Дорога стала веселее, отпустила стягивающая боль в висках, да и настроение… В общем, всё наладилось. Вот, наконец-то, и знакомый посёлок. Притормозил у ворот и, выйдя из машины, взглянул на часы. Двадцать минут восьмого. «Ехал долго, как бы, не прокисло всё, что везу». Открыв багажник, я достал пакеты и, услышав голоса за забором, крикнул сына: «Э-эй! Живые есть кто? Сынок, Николаша, выйди, помоги. Забери пакеты в холодильник!» И уже себе под нос: «Прокиснет, тогда меня самого без горчицы…»

Сын вышел из ворот весёлый с тремя бокалами красного вина. «О… Пап, привет! Неужели дождался? Сюрприз… А мама то где? А-а…

Жаль. Слушай, коли так, давай за встречу прямо здесь, по полному. Пока сумки разгрузим и до стола доберёмся, усталость как рукой снимет».

«Ну, давай, может это и правильно».

Мы выпили и ещё раз расцеловались.

«Вино прохладное. Приятно освежило. Всё так. Однако, давай разгружай быстрее. Стратегический груз…»

«Понял, понял. Мама в своём амплуа. Теперь, главное без устали хвалить её кулинарные таланты, иначе обидится… Сейчас позвоню ей».

Загрузив холодильник, мы прошли на веранду. Компания была уже «комильфо». Правда, всё в меру. Две симпатичные девушки и, пока, незнакомый мне мужчина что-то весело обсуждали, эмоционально жестикулируя. Итальянцы прямо. Похоже, словарный запас подходил к концу. «Знакомьтесь ребята, батя мой, Кирилл Фёдорович». Гости поднялись, вежливо улыбнулись и представились. Имена девушек как-то не зацепились в голове, а переспрашивать я не стал. Будут разговаривать, обращаться друг к другу, тогда и вспомню, кто Таня, кто… Второе имя вообще не расслышал. Инна или Зина, хотя, что я говорю? Зинами теперь не нарекают. Не современно. Мужчина представился Фёдором. Очень приятно. Имя родное, отца так звали, поэтому тут с запоминанием проблем не возникло. Познакомившись и спросив, из любезности, о дороге и моём самочувствии после длительного времени проведённом за рулём, гости сына предложили, опять, судя по особенно вежливым улыбкам, не от души, а для того, чтобы подчеркнуть своё приличное воспитание (хм…), тост за знакомство и моё здоровье. Ну, что ж, я поблагодарил и с удовольствием выпил.

Выпивать, вообще, надо всегда с удовольствием. Или не пить совсем. И, не смотря на дифирамбы, мне явно были не рады. Плевать, я же не к ним приехал. Да… После этого ритуала они сочли, что этикет соблюдён, и, не обращая на меня больше никакого внимания, продолжили свою интеллектуальную беседу. Меня это вполне устраивало, так как я действительно утомился и лучшего, что мне сейчас хотелось, размышляя посидеть в кресле с закрытыми глазами. И, слава богу, это удалось. Под их монотонную, но, довольно живую, беседу я предался своим обычным размышлениям и воспоминаниям. Обычным? Да, пожалуй. Каким ещё? Не помню кто, но, несомненно, умный человек, сказал: «Жить надо так, чтобы было, что вспомнить, но совестно рассказать». Моя жизнь всегда была богата такими событиями, и я возвращался то к одному эпизоду, то к другому, перелетая, то в пятнадцать лет, то в пятьдесят, анализируя варианты поступков. Хотя ничего изменить было уже невозможно, мне доставляло определённое удовольствие проверять качество, а иногда, и степень порядочности моих поступков. Да… Вдруг, я поймал себя на том, что мне (уж, не от вина ли) нравится образ жизни моих детей и их друзей. Правда. Их жизнь размеренна, спланирована и спокойна. Они, в отличие от меня, не пытаются выбраться из болота жизни по наклонной бетонной стене покрытой противной зелёной слизью, а просто, наслаждаясь созерцанием «прекрасного далёка» плывут по реке бытия, изредка выходя на берег, чтобы сорвать экзотический цветок или фрукт. Мне, это в них очень понравилось. Но… Всё-таки, было какое-то НО. Возникает естественный вопрос: «Разве можно судить о книге, не дочитав последнюю страницу?» (Спросил и, сам усомнился… Писатели тоже бывают, мягко говоря, себе на уме. Случается, что закрываю книгу, прочтя десяток первых

строчек). И, разве можно разобраться в тонкостях жизни, если посвятить себя удовольствиям и созерцанию? Что-то не складывается. Согласитесь, ведь, как приятно смотреть на спортсменов, прыгающих в воду с десятиметровой вышки. Красота, изящество, согласованность каждого движения. И мы, даже, пытаемся рассуждать о том, как это поворот сделали бы мы, будь на их месте. Наверно, лучше. Или я не прав? Но вот, ещё любопытней, приходилось ли вам когда-нибудь подниматься самим на эту вышку, и, почувствовав просто животный страх высоты, всё же, сделать шаг, отделяющий вас прошлого от родившегося нового. Выныривать со счастливым смехом из воды, гордясь собой и любя всех вокруг. Как много впечатлений, водопад адреналина и понимания счастья преодоления. (Видели бы вы себя в том полёте… У брошенной вниз дохлой кошки это получилось бы гораздо грациозней. Но не это важно…). Как же без адреналина? Да, я знаю, это рвёт сердце и сокращает жизнь, но… Пусть. Такие минуты стоят того. Наконец, лишить себя лакомого безрассудства, просто скучно… Ну, мне то точно. Невольно, я стал прислушиваться к их разговору. Оказывается, гости сына обсуждали влияние последней коллекции японского дизайнера, (фамилии, простите, не запомнил, кажется Ямогучи, но, не уверен) на внутренний мир и, отсюда, психологический баланс молодёжи. И, что особенно важно, благотворное влияние этого фактора на повышение эмоциональной составляющей в отношениях полов… Я почувствовал себя полным придурком. Ещё про демографию наплели бы что-нибудь. Тогда я точно попал бы в «жёлтый дом». Дремал спокойно… Нет. Надо было тебе, стоптанному валенку, уши навострить. Что ж за натура? Твою гордую прабабушку…

Пытаясь перевести, для себя, сказанное гостями на человеческий язык, я постепенно, клянусь не сразу, догадался, в чём они убеждают друг друга, ну и, не подозревая этого, меня. Оказывается, (боже, неужели и правда так думают?) они уверены, что взаимная любовь может возникнуть, как следствие духовной гармонии и единства вкусов в стиле и цветовой гамме одежды. Временная растерянность, порождённая одиночеством, благодаря вышеприведённым факторам ускоренно трансформируется в позитивное мироощущение. Что ж получается? Значит, если вам нравится, как одета девушка или, (ужас) допустим, парень, то отсюда может возникнуть непреодолимое влечение, а то и любовь? Голый материализм. А я то им поверил… А они… Эх, ребята, ребята.

Я повернулся к сыну, он сидел в кресле за моей спиной, и увидел хитрую ухмылку, которую Коля не успел стереть с лица. Значит, он давно наблюдает за мной и посмеивается? Та-ак…

Поманив его наклониться поближе, я ловко ухватил Колю за ухо и, притянув к себе, прошептал: «Ты что же, стервец, согласен со своими гостями? А если мужчине нравится, как одевается мужчина? То есть у них, понимаешь ли, единство вкусов. А? Тогда как?»

«Да ладно тебе, бать, они точно нормальные. Ну, выпили. Пусть поговорят. Или, знаешь, нет. Ты им сам объясни, что они по жизни «чеграши»… А? Давай, бать, ты же можешь. Ставлю на тебя…»

«Что я мерин с ипподрома? Ставить он на отца собрался…»

Минуты две я сидел, молча, делая обиженное выражение лица, нервно, по привычке, потирая лоб средним и указательным пальцем. «Хотя… Пожалуй… Ладно. Введи меня аккуратно в разговор, а там посмотрим… Только незаметно».

«Лады, бать. Гм».

«Ого! Смотрите, Лагерфельд то… Старый, старый, а какой выход? А? О-о. И на каждом пальце по перстню… Ну, даёт…» — неожиданно громко воскликнул Фёдор и, невольно, выручил Колю.

«Как продавщица в универмаге!» — не выдержал и проворчал я вслух.

«Ну, что вы, Кирилл Фёдорович? Всё не так. Глядите, как его все любят… Он радость людям несёт. Вот, обратите внимание, девчонки его

зацеловали. А? Хотя, ему давно за семьдесят… Это, очень тонкий человек».

«Тонкий, тонкий… А пальцы, как у мясника. Он их и прячет под бриллиантами…»

«Что ж ему, по-вашему, в телогрейке выходить и кирзовых сапогах? Он же, понимаете, кутюрье!»

«Эх, Федя, Федя. Сейчас модно. Завтра негодно. Я, конечно, мало понимаю в ваших фиглях-миглях, но твёрдо уверен, что мужику, так сказать, правильной ориентации, в это обряжаться неприлично. Это… Гм. Очень мягко говоря…»

«Однако, нам всем хотелось бы, чтобы вы развили свою мысль. Совсем не понятно теперь, как можно, а как нельзя».

Ага. Фёдор начал раздражаться. Это хорошо. Всё-то он понимает. Я же вижу. Просто зацепило. Интонация не та. Ну что ж…

Раздражение, это уже слабость и этим необходимо воспользоваться. Чувствую, и я тоже завёлся и остановит меня теперь «только железная труба». Так говорит Даша, а она меня знает лучше других… Куда только усталость делась? Всё. Меня понесло (старый осёл). Прощай тихий вечер и запах фиалки. Держитесь… Нет, лучше меня держите.

Я глотнул из фужера, чтобы промочить горло. Хм…

«Ну, знаете, это и не дискуссия совсем. Клянусь чем угодно. И вы напрасно злитесь. Поверьте, мне трудно принять ваше мнение в такой постановке. Это же насилие какое-то. И что вы всё: «Смотрите, да смотрите». Да, вижу. Почему же не вижу? Длинноногие. Кстати, а как этот канал называется-то, что вы смотрите? А? «Fashion TV».

А-а… Любопытно. Но, пожалуй, вернёмся к нашему разговору. (Я попытался успокоиться). Вообще то, хорошая одежда. Согласен. Но какая-то уж больно дорогая на вид. Блестит. Не из золота ли? Ну, да. Разумеется. Не в этом дело? Качество шва, наверно, замечательное? Опять не то? А в чём же изюм? Мы так не умеем? Во, как…. Вот этого я не могу принять. Не умеем…. Хм…. Придерживаюсь другого мнения. Ладно, вас не переспоришь. Какие же они всё-таки худенькие модели эти. А? Жалко невозможно. Им и одежда то не нужна. Чего смотреть? А ходят-то? И не падают. А глаза, согласитесь, всё же злые. Ну, хоть здесь согласитесь. Точно, от голода. Коля, смотри ко, чтобы не упасть, если одну ногу отрывают от пола, в это место другую ставят. Быстро как. Чуть задержись и, готово, на полу. Хитрые… И что? Вот, вы мне почти полчаса толкуете про эти какие-то: «Ferre», «Gucci», «Сoneill», «Gerlen», «Timezone», «Dolche & Gabana», «Сhanel», «Lagerfeld». Смешные вы, друзья мои. Да, для меня это, точно, пустой трёп. В таком виде жить то невозможно. Кто-то живёт? Нет, не понимаю? Ну, может быть. Неужели вы серьёзно думаете, что это креативное собрание, состоящее из экзальтированных дам и махровых бисексуалов, может повлиять на выбор спутника жизни? Вас же обманули. Нет? Сами обманулись? Да, да. И не вздумайте, хоть в этом, со мной спорить. Я старше, я опытней. Наконец, я хитрее вас. Что ж вы замолчали? Причём здесь хитрость? А… Ну, может это называется как-то по-другому? Например, способностью сделать правильный выбор. Именно… Зачем? Что значит, зачем? Разве мы не об этом начали дискуссию? Какие вы, всё же, нетерпеливые… Хотели послушать? Слушайте.

А как иначе? Нет. В двух словах объяснить не смогу. Ну, что вы? Сколько нужно? Даже не знаю. Допустим, двадцать минут вашего внимания. Пока же я буду рассказывать, представьте: открыл утром глаза, а рядом вот этот «суповой набор»… Без грима… Что ж так орать? Испугались? Как? А, шутите? Грустно как-то. Ладно, понял. Вот. А дальше река вашей жизни, может быть, переместится совсем в другое русло и у вас, даже, появится желание отблагодарить меня за добрый совет. Как благодарить? Да, просто. Я согласен на бутылку «Столичной»… Ха-ха-ха. Тоже думаю, нормально… И, вы согласны потерпеть?

Потерпите? Нет, Коля, я не зануда, просто…. Быстрей не смогу. Поздно? Ничего? Во-от. Уже сейчас мысли путаются. Так можно начинать?

Да? Или нет? Странно вы как-то плечами поводите. Ну, не хотите, не надо. Я не навязываюсь. Вам, вообще, лучше не советовать. Вещь не благодарная и даже опасная. Хорошо, хорошо. Но не обижайтесь и не перебивайте, иначе мой пассеизм может натолкнуться на мерцательный склероз (хм…) и на этом я, вынужден буду, остановиться. Так что, терпение, терпение и, ещё раз, терпение. Давайте ко ещё по глоточку и приступим. Хорошее вино… И так.

В 1970 году, мне было всего 16 лет. Да. Так вот, у мальчишек той поры не принято было хвалиться перед одноклассниками местом своего отдыха. Гораздо важнее, казался, факт твоей летней работы. Странно, что вас это удивляет. Я не был исключением и устроился, кстати, с большим трудом, да, на кирпичный завод оператором «снижателя». Да я и сам не знаю, почему это так называлось. Не горячитесь. Из сушильной печи по рельсам вывозился кирпич на, каких-то, немыслимых этажерках и перегружался на «снижатель». Вот. А я должен был быстро снять кирпич с этой «этажерки» и перегрузить его на вагонетки, доставляющие его в печь обжига. Конечно, операция эта для меня не была так проста, как вам кажется на первый взгляд. Первую неделю я, вообще, ничего не успевал. Кирпич рассыпался, не попадал на вагонетку, было много боя, и я за смену собирал с земли несколько тысяч штук. Уставал, конечно, особенно в ночную смену, но я был молод, быстро восстанавливался и, даже, никогда не ездил домой на электричке. Что мне, было, пять километров до дома? На заводе я впервые познакомился с курящими женщинами, умеющими заставить замолчать, с помощью отборных ругательств, с которыми я так же не был близко знаком, серьёзных мужиков. Кроме того, встретился с настоящими мужиками, которые были настолько сильны, что выдерживали, конечно, с целью хорошо заработать, до четырёх, пяти смен без сна. Они вывозили на «электрокарах» кирпич из печи обжига, не дожидаясь пока печь остынет. На вид они были хмурые, наверное, от усталости, а лица их были точно такие же красные, как тот кирпич, который вывозился из раскалённой, низко-сводчатой печи. И это, скорее, не от жары, а от кирпичной пыли, которой был пропитан раскалённый воздух. Тогда же я увидел первую смерть…. Она оставила мне на память тягостное впечатление безъисходности и робкие философические размышления о неотвратимости судьбы. Впрочем, несчастные случаи со смертельным исходом здесь совсем не были редкостью. Оборудование, на котором нам приходилось трудиться, было даже по тем меркам очень старым, это я заметил сразу по клейму стоящему на поворотной платформе. 1935 год… А так как работали на заводе, в большинстве своём, бывшие заключённые, то вопрос реконструкции мало волновал руководство завода. Лишь бы выполнялся план, а одним «бедолагой» меньше или тремя. Не оскудела ещё людишками земля русская. Хотя…. Не знаю. Может мне так кажется теперь. Однако, кто пошёл бы туда работать по велению сердца, если менее чем через полгода силикоз тебе обеспечен. Надо сказать, относились работяги ко мне очень хорошо с первого дня. И я тоже привык к их беззлобным ругательствам и шуткам. Частенько в обед с городской булкой и пакетом молока в форме призмы, которое, выдавали бесплатно, сидел в их компании и вполуха слушал исповеди, сочно заправленные отборной матерщиной, об очередных загулах. Сказки эти волновали меня мало. Правды в них, понятно, было меньше половины, да и мир их интересов был узок и непонятен. Но то, что они допускали меня в свою компанию, мне, почему-то, льстило. Их доверие стоило для меня дорогого. Они приняли меня… Однако, я увлёкся подробностями, которые вам, конечно, малоинтересны, но без них мне трудно будет подойти к сути повествования. Потерпите ещё чуть-чуть. О чём я? М-м… Да. Особенно близко я сошёлся с Игорем, парнем, вывозившим зелёный кирпич из горячей сушильной печи на той самой этажерке высотой около трёх с половиной метров. Лет ему было или двадцать пять или тридцать, понять трудно. Видно жизнь его уже крепко покрутила, оставив на лице отпечаток болезненной тоски, а на теле множество непонятных по смыслу синих надписей. Сейчас уже и не вспомню, каких именно. Однако, характер у Игоря бы мягкий, я к нему быстро привык и здорово огорчался, если наши смены не совпадали. Он, как и другие, работал сутками, ради денег, а потом эти тяжелые рублики одним вечером проматывал. Бог ему судья. В тот злополучный день я заметил, что взгляд у Игоря какой-то совсем потерянный. Он откровенно рассказал мне, что в пьяном кураже сел играть в карты, видимо, «краплёнкой на одну лапу» и проиграл крупную сумму денег. Теперь, чтобы отдать долг работает уже вторы сутки. А сроку ему «подельники» дали неделю, и если не отдаст долг, то его «поставят на перо». Я, усмехнувшись, по незнанию тюремного сленга, задал глупый вопрос: «Где ж они возьмут такое перо?» Игорь грустно махнул ладонью в мою сторону и ничего не ответил. Что, мол, с тебя, «волоха», взять. Рабочая смена тянулась, как обычно, скучно и монотонно. Игорь выгружал уже вторую печь и после каждого выезда этажерки из пекла обливал себя полуведром холодной воды. Скорее всего, делал он это не от жары, к которой он давно привык, а для того чтобы взбодриться и не заснуть. После очередного такого обливания он не одел ни рубашки, ни строго положенной на такой работе каски. В общем-то, так делали многие, потому что от кирпича, летящего с такой высоты, каска, почти, не спасала. Но всё-таки она оставляла шанс… Я разгрузил очередную этажерку и Игорь, стоя у рычагов своего «монстра», не спеша, въехал в открытые ворота печи. Погрузка этажерки занимала, обычно, не более трёх минут. Да и находиться в печи дольше, правду сказать, невыносимо. Но тут погрузка, странно, затянулась. Прошло, уже, более десяти минут. И я, оставив свой «пост», направился посмотреть, в чём дело то и, при необходимости, помочь. Лучше бы я ничего не видел…. Игорь в какой-то нелепой, скрюченной позе лицом вниз лежал у колеса этажерки. Крови было мало, но она была густая, как подтаявший в тепле студень. На голове, даже при плохом освещении просматривалась треугольная глубокая рана. Почувствовав неладное, к печи потянулись работяги. Женщины, которые здесь же в цеху формовали кирпич, закричали. А я, оглушенный увиденным, бросил под ноги свои брезентовые рукавицы и зарыдал. Вот только десять минут назад он смеялся, обливаясь водой и теперь…. Работать там я больше не смог. Детская сентиментальность? Наверно… Меня быстро рассчитали, в полчаса, и выдали на руки сто восемьдесят два рубля. Всё ещё подавленный увиденным мною, я, спотыкаясь, направился к железнодорожному полотну. Два дня, после того случая, молчал и тупо смотрел в стену. Вид еды вызывал у меня только тошноту. Отец, как будто специально для меня, наварил студень, который до этого случая я очень любил… На третий день из состояния прострации меня вывел приезд моего деверя. Представляете, он был в студенческом строительном отряде. Существовали такие традиции в те годы. Вы об этом, небось, и не знаете? Лёша окончил третий курс МИФИ, и пользовался у меня непререкаемым авторитетом. Он встряхнул меня и, чтобы окончательно поставить точку в моём настроении подарил мне зелёную целинную куртку со значком, который для меня тогда приравнивался к ордену, «МИФИ стройотряд 1970». Мама тоже раздобрилась и, скрипя сердцем, выдала мне из, уже конфискованных у меня же денег, двадцать рублей и путевку на двенадцать дней в пансионат «Строитель» на берегу Оки. Замечательная природа, воспетая Поленовым, на слиянии рек Оки и Вашаны. Вековые сосны, чистейший воздух, грибные места, ловля пескарей на удочку в холодной прозрачной воде и, самое главное, для меня, достоинство этого места, много молодёжи. Откуда? Там, кроме пансионатов и пенсионеров, находился ещё спортивный летний лагерь Тульского политехнического института. Красивые девчонки и, уверенные в себе, мускулистые ребята. Это бесподобно. А ещё, что, несомненно, должно было волновать кровь, танцевальные вечера по субботам и воскресеньям. Там собиралась вся окрестная молодёжь, но, несмотря на это, никаких серьёзных конфликтов, характерных для городских танцевальных вечеров, никогда не было. Бомонд… Я наведывался туда, но из-за своей природной скромности и низкой самооценки, ближе десяти метров, от танцевальной площадки, не появлялся. Было у меня, правда, ещё одно развлечение. В моём дорожном чемодане лежал волшебный подарок Лёши, целинная куртка. Я доставал её, примерял у зеркала, представляя «матёрым целинником», снимал и снова убирал в чемодан. Так ни разу и решившись прогуляться в ней до танцевальной площадки. Там у меня появилось много хороших приятелей, с которыми можно было сходить на утреннюю рыбалку, вечером посидеть у костра и попеть под гитару песни любимых бардов. В первую очередь, Владимира Высоцкого и Юрия Вийсбора. Ох, с каким душевным подъёмом мы, надрывно хрипя, кричали:

«Профессионалам зарплата навалом, плевать, что на лёд они зубы плюют, им платят деньжищи, огромные тысячи, и даже за проигрыш и за ничью»… Тысячи. Теперь за тысячу никто и за шайбой не наклониться. Но для нас это был удивительный незнакомый и недосягаемый мир. Дни моего отдыха пролетели

бодро, монотонно и незаметно. Я быстро забыл о своих потрясениях. Что ж, молодость больше думает о жизни, чем о смерти. Это нормально. Да и кто мне был этот Игорь? Случайный эпизод. Он сам выбрал свою судьбу. Мне предстояло выбрать свою… Наступило утро девятого дня. Как день начинался? Обычно. Проснувшись в шесть часов, я взял удочки и направился к мостику через Вашану, чтобы наловить ершей на обеденную уху. Однако, тут всё и началось. Тогда-то я ещё не знал об этом, но через сорок лет для меня сомнений нет. Это был знак судьбы. При переходе через мостик, я поскользнулся и упал в воду, утопив удочки и новые дорогие ботинки, которые держал в руке. За четырнадцать рублей. Было очень обидно, и не просто обидно… Поэтому я, будучи мальчиком, крайне впечатлительным, горько расплакался. Нет, дело не в удочках, которые я вырезал из орешника в лесу. Ботинки… Хоть я и заработал приличную сумму, шансов, что