Ваш путь по сайту: Главная страница arrow Статьи arrow «Нам тут на реке Аграхани жить не тесно...»
24.06.2018

«Нам тут на реке Аграхани жить не тесно…»

Версия для печати Отправить на e-mail
01.03.2010

Д. В. Сень

Из истории начального этапа освоения донским казачеством Северного Кавказа в конце XVII в.— начале XVIII в.

Впервые опубликовано в альманахе «Кавказский сборник» № 5\37 М., 2009.

Слова эти, обращенные к донским казакам, содержались в «прелестном пись­ме», написанном на Северо-Восточном Кавказе в начале 1690-х гг. донскими ка­заками, адресованном… донским же казакам. Как такое могло случиться и ка­кие события привели донцов к решению покинуть Дон, после чего многие боль­ше туда никогда не вернутся?.. Истоки драмы — во второй половине XVII в. -переломном этапе в истории донского казачества.

Крестное целование (присяга), данное донцами в 1671 г. московскому государю наносило мощный удар по тем правам Войска Донского, которые были обретены казаками в тяжелейшей борьбе за выживание в Поле. Несмотря на сохранение Войском внутренней автономии, как считают некоторые ученые, оно все же было включено в состав Российского государства1, которое, конечно, не собиралось отказываться от дальнейшего упрочения своих позиций в землях «казачьего присуда». Отмечу, что при первых Романовых казаки упорно отказывать целовать крест, апеллируя к практике времен «как зачался Дон казачьими головами». Интересно, как они мотивировали свой отказ присягать A. M. Романову в 1645 г.: ««Казаки-де не могут заставить по-христиански» присягать донцов, среди которых имеется много нехристиан и большинство которых родилось от басурманок»2. Если даже мотивацию отказа признать проявлением лукавства со стороны казаков, то, во-первых, нельзя отрицать наличия тогда большой политической самостоятельности Войска Донского, проявления здесь идеологии казачьего эгоцентризма и, во-вторых, присутствия в казачьей среде представителей иных «народов» и религий, о чем ярко высказался Г. Котошихин: «А люди они породою москвичи и иных городов, и новокрещенные татаровя, и запорожские казаки, и поляки, и ляхи… и крестьяне… И дана им на Дону жить воля своя…, а ежели б им воли своей не было, и они б на Дону служить и послушны быть не учали…»3.

По мнению автора, говорить о том, что господство славянского элемента в составе донского казачества неизбежно определяло характер его отношений с Россией и тем более — его «внешнеполитическую» деятельность — весьма проблематично. Достаточно спорно утверждение о том, что, едва зародившись на южном пограничье, казаки, как особая этнокультурная общность, «сразу же стала трансформироваться в особое сословие Московского государства»4. Более гибко подошел к решению этой проблемы Н. И. Никитин, который пишет о вынужденной порой мотивации со стороны казаков в развитии отношений с Московским государством5. Очевидно, что донское казачество представляло собой уже во второй половине XVII в. тип коллективного homo novus, идентичность которого определялась, по всей видимости, не общностью «московского происхождения» или даже принадлежностью к православию, а принадлежностью к войсковому братству. Неудивительно поэтому, что способы, с помощью которых члены этого братства стремятся разделять и отделять социальное пространство, порой существенно отличались от «метропольных образцов».

Учитывая историографическое значение самых разных точек зрения, представляется возможным заострить внимание сразу на нескольких сюжетах из предметной области казаковедения: 1) казачество не есть порождение исключительно российской истории; 2) нельзя говорить об однотипности развития казачьих сообществ, признав, впрочем, неизбежность превращения всех их в служилых людей государства (но не только России)] 3) историю казачества неправомочно рассматривать исключительно в контексте «огосударствления» окраин России, без изучения происхождения, социальной структуры самого казачества, анализа его психологии; 4) в развитии процесса покорения казачества царизму следует признать значительную долю прагматизма казачьих лидеров, рассчитывавших на получение политических и материальных выгод от этого; 5) признавая определяюще славянский характер источников формирования донского, терского казачества (прежде всего речь идет о событиях XVI–XVII вв.), надо признать, что сам по себе данный вывод мало что значит в объяснении любых, по сути, «казачьих» событий из области региональной истории, включая аспект международных отношений.

Предлагаемая статья развивает ряд положений автора, выдвинутых им при изучении масштабной научной проблемы — «Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья»6. Ее новизна определяется тем, что впервые (конечно, в самых общих чертах) актуализирован системный подход по изучению групп донского казачества, история которых самых тесным образом оказалась связана с восточной и западной частями Кавказа, шире — Причерноморья. При этом в центре внимания автора -социальный опыт казаков, их социальные сети, шире — то социальное пространство, которое формируется в определяющей части под влиянием субъективных факторов (ментальные карты и пр.). Изучение этого социального пространства -одна из насущных задач казаковедения, причем приоритет, скорее всего, будет принадлежать здесь не региональному подходу (когда Поле, а затем — земля Донская, «неизбежно» рассматриваются в поле тяготения к истории Московского государства), а подходу ситуационному. Из этого будет следовать отказ от концентрации на одном лишь акторе исторического процесса, от понимания истории казачества как «пьесы для двух актеров» и, главное — фокус исследовательского внимания «смещается с акторов как таковых именно на процесс их взаимодействия и выявление логики (в том числе субъективной логики) их поведения и реакций на обстоятельства и действия других акторов»7.

О каких именно акторах может идти речь? Прежде всего о различных стратах насельников Дона и самого донского казачества, в т. ч. (по Баррету8) — кочевниках, паломниках, мигрантах, разбойниках, контрабандистах, новообращенных верующих, перебежчиках и т. д. В продолжение этого ряда добавлю — изучению необходимо подвергнуть изгоев и метисов, например, «ахреян» и «тум» (в последнем случае — потомков смешанных браков). А. И. Миллер совершенно прав, когда пишет, что, следуя именно логике ситуационного подхода, историку будет легче освободиться от вольной или невольной самоидентификации со «своим» актором, с его «правдой», причем чаще всего в роли этого «главного» актора оказывается именно Россия (точнее, ее государственные институты), история русского народа, якобы породившего казачество. По аналогии с мыслью, например, В. В. Дегоева (рассуждающего о назревшей необходимости — на примере анализа Кавказской войны — изучать не только «ключевые» фигуры в истории, а сами события — не только как выражение социально-экономических процессов9), полагаю, что одна из задач исследователей освоения казаками Кавказа — постижение мотивационных оснований в действиях казаков, переживших трагедию расставания с родными для себя на Дону людьми. Какие эмоции, должно быть, сопровождали написание письма одним из кубанских (ханских) казаков на Дон в начале XVIII в.: «Государыне моей прелюбезной матушке Федосе Семионовне, сын твой Илья благословения твоего матерняя прошу и поклоняюсь до лица земли. Да сестрице моей Пелагее Левонтевне поклон и великое челобитье. Да братцу моему Федору Левоньевичу поклон и великое челобитье, как вас Господь Бог милостию своею охраняет…»10. И, конечно, необходимо обращение ученых к изучению адаптационных практик донских казаков на Кавказе в процессах определения ими своей демографической, экологической перспективы11.

В целом разработка казаковедческого направления, обозначенного выше, представляется методологически важным по нескольким обстоятельствам:

— выводит исследователей на понимание особенностей управления обеими континентальными империями (Россией и Турцией) своими пограничными территориями, где канон был тесно связан с практиками импровизации. В целом подобное изучение имеет самое прямое отношение к полемике вокруг определения возможностей для сравнения континентальных империй; имевшие, «несмотря на наличие разных типов границ… общие экологические и культурные особенности, которые сформировались в процессе создания империй в начале Нового времени и продолжали развиваться до их распада…»12;

— способствует изучению казачества как сообщества (нередко — фронтирно-го сообщества или сообществ), противостоящего (ценностно не воспринимающего) факта/фактора продвижения линейных границ государства, установления de jure установленных демаркационных линий, иных характеристик линейной границы. В реальности, пишет А. Рибер, «пограничные линии… склонны быть скорее пористыми, нежели непроницаемыми», пересекаемыми самыми различными группами13. Отсюда протекают дополнительные основания для ликвидации жесткой дихотомии по изучению казачества в парадигме — «слуги государевы/бунтари-разрушители»;

— развивает содержательную дискуссионность тезиса о возможности сравнения уровня статусности в казачьей среде русского царя и турецкого султана; при этом, кажется, сама постановка проблемы — о поисках казаками иных, нежели царско-императорская Россия, векторов притяжения (персонифицированная, быть может, в лице мусульманских государей), логически проистекает из многообразия невоенных форм сотрудничества донских, запорожских, кубанских (Кубанское ханское казачье войско) казаков с Гиреями и Османами;

— формирует эмпирическую основу для изучения вопроса об актуализации поисков/смены казаками идентичности (-ей) (совокупности статусов), связанной с изменившимися жизненными обстоятельствами — которые, собственно говоря, и содержат в себе стимулы к смене идентичности. На примере ряда казачьих сообществ XVIII в. можно великолепно проиллюстрировать мысль известного ученого Ф. Барта о том, что, меняя идентичность (например, по основаниям подданства) «человек может, делая ровно то же самое, получить гораздо более высокий результат, измеряемый по иной, становящейся в этом случае релевантной шкале»14.

Можно констатировать, что и Гирей, и Османы идут в конце XVII в. на сближение с самыми различными казачьими сообществами, что, вероятно, нельзя объяснить одной лишь унификаторской политикой российского царизма в отношении казачьих войск15. Представляется, что данную проблему невозможно рассмотреть вне контекста международных отношений, когда, например, после Карловицкого мира с Габсбургами 1699 г. изменилась пограничная политика Османской империи. Тогда «состоялся переход от прежней экспансии, освященной джихадом, к оборонительной стратегии, элементами которой стало строительство пограничных крепостей, переговорные процессы и четко установленные границы»16. Кроме того, ученые отмечает изменившееся отношение к этой «новой» («слабой») стамбульской политике периферийных элит Османской империи, все чаше бросающих вызов центральной власти. Эта особенность — наступившая «слабость» сюзерена — не могла ускользнуть от многочисленных акторов тогдашнего исторического процесса — в числе прочих недовольство политикой Стамбула выказывают региональные элиты, которые в течение всего XVIII в. бросают на периферии империи «вызов назначенцам их центра, правителям и их слугам»17. Неслучайно, что действия султанского Дивана по реализации пунктов Константинопольского договора (в числе прочих ограничивавшие татарские вторжения в Россию) вызвало серьезные возражения в Крыму, выразившиеся, например, в мятеже Девлет-Гирея И18, сосланного затем на о. Родос. Впоследствии, когда Девлет-Гирей снова занял ханский престол, он по-прежнему добивался от Стамбула возможности активизировать военные действия против России, приложив максимум усилий к развязыванию Турцией войны в 1710 г.19. При этом Девлет-Гирей, ярый враг России, действовал во многом с оглядкой на интересы местной крымской знати, определявшей во многом политику в ханстве. Логично упомянуть здесь и о сюжете принятия казаков Й. Некрасова в подданство крымским ханом Каплан-Гиреем уже в начале XVIII в.— что, конечно, не было согласовано со стамбульским двором и являлось, по сути, нарушением условий Константинопольского мирного договора.

Что касается казачьих сообществ, то они уверенно развивали в XVII в. практики отношений с мусульманскими государствами Причерноморья. Так, в середине 1620-х гг. запорожские казаки приняли активное участие в династических распрях на территории Крымского ханства, поддержав Шагин-Гирея, бросившего вызов турецкому султану. Вся вторая половина 1620-х гг., как пишет Б. Н. Флоря, «прошла под флагом участия запорожцев в междоусобной войне в Крыму, куда они неоднократно совершали походы вместе со сторонниками Шагин-Гирея»20. При этом показательно, что, как впоследствии задумали булавин-цы, часть казаков-запорожцев стала рассматривать Крым как место убежища в случае поражения. Кажется также, что при трактовке событий, связанных с переговорами крымского хана и запорожских казаков в середине XVII в. как оснований для создания более прочного союза (государства?) также необходимо отнестись внимательно, рассматривая их, как минимум, в контексте стратегического совпадения антиосманских интересов Крыма и войска Запорожского. Та же запорожская верхушка и в XVIII в. поощряла, развивала торговые и политические связи с Крымом и Турцией.

В целом можно полагать, что «турецкое» зеркало» влияло на формирование характеристик казачества гораздо в большей степени, чем это принято считать в историографии. Например, неслучайной видится автору реализация донскими казаками уже в XVII в. их угрожающего для Москвы тезиса о готовности перейти на сторону «врагов христианства». Так, еще в 1626 г. донцы, недовольные утеснениями со стороны Михаила Романова и царской администрации в Астрахани, заявили о своей готовности уйти «в турского царя землю и учнут жить у турского царя»21. А в конце 1680-х гг. представители донских старообрядцев вновь заговорили о том, что «…у нас-де свои горше Крыму… лучше-де ныне крымской, нежели наши цари на Москве»; «если роззорят Крым, то-де и…им… житья не будет22.

Представляется, что говорить о приоритете в этих словах сугубой провокации говорить не приходится — данный тезис казаки реализовали на практике в пределах 2–3 поколений еще до восстания КЛ.Вулавина, со времен которого до нас дошло едва ли не самое громкое заявление донцов об их готовности сменить подданство. В мае 1708 г. казаки-булавинцы писали кубанским казакам следующее: «А есть ли царь наш не станет жаловать, как жаловал отцов наших дедов и прадедов, или станет нам на реке какое утеснения чинить, мы Войском от него отложимся и будем милости просить у вышнего творца нашего владыки, а также и у турского царя…»23. Кроме того, булавин-цы пытались наладить связи через кубанских казаков не только с турецкими властями в Ачуеве, но самим султаном Ахмедом III, прозрачно намекая на возможность перехода в турецкое подданство.

Содержание данных сообщений позволяет уточнить вывод ученых о том, что до Булавинского восстания история не знала случаев, чтобы донские казаки «вмешивали турок в свои отношения с царскими властями и пытались привлечь их на свою сторону, хотя и в первой половине XVII в. на Дону иногда говорили о возможности своего ухода с «реки»»24. Вероятно, у нас еще мало данных, которые позволили бы говорить, например, о сравнения уровня статусности в казачьей среде русского царя и турецкого султана, но, кажется, что сама постановка проблемы — о поисках казаками иных, нежели никонианская Россия, векторов притяжения (персонифицированная, быть может, в лице мусульманских государей), проистекает логически из условий пребывания донских казаков во фронтирном пространстве Поля. Делая промежуточный вывод, можно, таким образом, констатировать необходимость обращения ученых ко всем без исключения событиям полихромной палитры отношений казаков не только с Россией, но и с Крымским ханством, Османской империй. Поэтому для понимания исторической ситуации во всей ее полноте необходимо в качестве «оптического прибора», обращенного в прошлое, использовать не только «российское», но и «турецкое зеркало» — вероятно, вследствие чего казачья проблематика (конечно, главным образом применительно к событиям XVI–XVIII вв.) получит основания для самого перспективного изучения.

Часть означенных выше вопросов получила свое освещение в ряде работ автора, других исследователей (прежде всего в исследованиях Б. Боука, В. И. Мильчева, О. Г. Усенко, Н. А. Мининкова), часть- нуждается в дополнительных изысканиях. Один из самых сложных здесь вопросов — определение причин ухода части донских казаков на Кавказ именно во второй половине XVII в., причем в итоге — во владения крымского хана, на земли Правобережной Кубани. Ведь «преодоление границы миров» для казаков в более ранний период не было столь актуальным. В историографии имеется несколько работ, дающих прочную основу для дальнейших исследований25.

Во второй половине XVII в. к основаниям противостояния донских казаков с Москвой добавилось еще одно — связанное с реакцией старых и новых насельников Дона на церковную реформу патриарха Никона. Церковный раскол привел не только к росту эсхатологических ожиданий, но, очевидно, к смене парадигм в оценке России как «святой», «чистой», «белой». Активная деятельность на Дону т. н. «расколоучителей», безусловно, способствовала формированию и распространению в регионе идеи о том, что «светлая Росия потемнела, а мрачный Дон воссиял и преподобными отцами наполнился, яко шестикрыльнии [серафимы] налетеша»26. Россия же была объявлена «уделом Антихриста», а гонители ревнителей старой веры, «гонимых христиан, Христа в себе носящих», превратились в «работающих сатане»27.

Делая предварительный вывод, можно полагать, что в характеристике противниками никонианства прежних «маркеров» православной России произошла мена — она приобретает теперь черты «нечистого» пространства. И, напротив, «наращиваются» черты степей Дикого поля как пространства «чистого», в частности, помещение игуменом Досифеем антиминса в Чирскую пустынь и обретение на Чиру мощей28.



 

Добавить комментарий

Сообщения в обязательном порядке просматриваются администратором сайта и могут быть изменены или удалены (Недопустима хула на Церковь, брань и грубость, а также реплики, не имеющие отношения к обсуждаемой теме).


Защитный код
Обновить

< Пред.   След. >
Rambler's Top100 Яндекс цитирования