В связи с этим рассмотрим два высказывания: Н. С. Чаева — «Едва ли, однако, отмеченная политика Булавина (речь идет о его переписке с Хаса-ном-пашей и кубанскими казаками. — Д.С.) являлась самоцелью для пред­ставляемых последним слоев казачества; она… была призвана служить изве­стным вспомогательным средством к отстаиванию Войском Донским своей „самостоятельности“ от попыток Москвы более прочно освоить Дон как ко­лонию»³, и Е. П. Подъяпольской, которая пишет о «своего рода казачьей республике» на Кубани — как осуществленной мечте о «казацком государ­стве с атаманом во главе»⁴. Как видно, дальше частных рассуждений о связи между «булав и н щи ной» и уходом части донских казаков на Кубань в конце лета 1708 г. советские ученые не шли.

Напротив, в настоящее время наука располагает возможностью утверж­дать, что между актуализацией замысла об отступлении на Кубань, его реа­лизацией И. Некрасовым и расширявшимися отношениями казачества с крым­скими ханами на рубеже XVII—XVIII вв. существовала прямая причинно-следственная связь. Истоки этому факту можно найти в XVII веке⁵. Уже в 1689—1690 гг., как установил Б. Боук, первые группы донских казаков появ­ляются на Кубани. Еще более активно донцы, потерпевшие поражение на Дону в результате братоубийственной войны 1680-х гг., осваивают Северо-Восточный Кавказ. Конечно, обратное возвращение на Дон не было тогда явлением исключительным, но нельзя не отметить: произошел окончатель­ный разрыв части казаков с Доном — знаменуя те серьезные изменения, которые происходят в казачьей среде в последней четверти XVII века. Их

Сень Дмитрий Владимирович — кандидат исторических наук. Южный федеральный университет.

реакция на подавление Разинского восстания и церковный раскол, выразив­шаяся прежде всего в исходе на Кавказ, вызвала не количественное измене­ние населения в этом регионе, но качественное изменение состава регио­нальных акторов, активизировавших деятельность против России. Недавние выходцы с Дона, кумские, например, казаки вновь актуализируют в конце 1680-х гг. тезис о готовности «не токмо не возвращаться на Дон, но, соединя­ясь с кабардинцами и другими народами, взять Черкасской, разорить каза­чьи городки по Дону лежащие и, поселясь в оных, признать над собою власть турецкого султана»⁶.

Отметим, что еще С. Разин намеревался вступить в контакт с крымским ханом летом 1670 г. — «…и в Крым де от него, Стеньки, присылка, чаять, будет же»⁷. Известно также, что он же разговоры о переселении «вел в свое время… с персидским шахом и противником Москвы — украинским гетма­ном Дорошенко»⁸. Говоря о развитии отношений с крымскими ханами, на­пример, со стороны аграханских казаков, отметим, что, решив осенью 1692 г. переселиться на Кубань, они приступили к воплощению замысла только после того, как получили согласие крымского хана '. 18 сентября того же года к аграханским казакам из Крыма вернулись не только их посланцы, но и ку­банские казаки, желавшие их проводить до Крыму '". Впоследствии крымс­кий хан Девлет-Гирей II даровал казакам специальную охранную грамоту ". Нельзя не обратить внимания на факт быстрого налаживания контактов ка­заков Кубани с донским казачеством, что является свидетельством успешной адаптации донцов на землях крымского хана. Уже в октябре 1693 г. казаки двух донских городков, доносил в Москву астраханский воевода П. И. Хован­ский, собрались уйти на Кубань к «казакам-раскольникам, где Кубек-ага построил им городок» ^п. В 1702 г. масштабы сношений донцов с Кубанью встревожили царскую власть — на Дон отправили специальные грамоты Петра I. Оказалось, что к казакам на Кубань собирались бежать казаки Бур­лацкой и Черногайской станиц^|3.

Среди кубанских казаков были те, с кем в приятельских отношениях состоял и К. А. Булавин. В отписке за май 1708 г. он поименно обращается к атаману кубанских казаков — «Савелью Пафомовичю, Федору Васильевичю з Донца, Луганской станицы Мирону Никитичю, да брату ево Афонасью Зиновьевичю да Трехизбенской станицы Ивану Астафьевичю, Горбун про­звища, да Мятякинской станице Карпу Ерше Аристу…»^|4. К слову сказать, нельзя согласиться с О. Г. Усенко в трактовке им еще одного списка имен, якобы тоже знакомых Булавину ¹⁵. При внимательном прочтении текста оказывается, что приятелем «Севастьяна Васильевича, Мартина Раздорско-го, Евметьевых детей, Панфиловых детей, Максима Кривого с детьми Ка-былинской станицы» выступает не атаман, а Антон Ерофеев, племянник С. Пахомова. А. Ерофеев бьет челом «дядюшке» Савелию Пахомовичу, пос­ле чего обращается к «прочим своим», Антона, приятелям из этого списка^|6. В любом случае кубанские казаки обладали возможностью передачи на Дон информации о своем положении, состоянии дел в регионе; были в этом заинтересованы и донцы. Следовательно, Булавину вполне могла быть дос­тупна информация о возможностях контактировать с крымскими ханами напрямую. План отступления на Кубань носил в его понимании характер стратегии, говоря о масштабности личности и способности к видению всей картины борьбы, включая ее перспективы в случае разгрома.

Впервые о стратегическом характере этого замысла речь зашла в ведо­мости, полученной князем В. В. Долгоруким 18 мая 1708 г. из Черкасска: «А буде ратные государевы полки тех ево единомышленников побьют, и у нега вора с Некрасовым положено збиратца по Дону в Цымле, а собрався итить на Кубань. И ныне вскоре на Кубань он вор с письмами посылает з Дону ис Кобылинка городка казака Антона Дорофеева да кубанского татарина»^|7. Интересная деталь — Булавин с самого начала решает отправить на Кубань племянника атамана кубанских казаков Пахомова — Антона Дорофеева (Ерофеева), стремясь достичь более доверительных отношений с кубанца­ми. Примечательно, что, еще не зная о поимке посланцев Булавина, канц­лер Г. И. Головкин пишет Петру